Забыв про зарядку, я подошла ближе, разглядывая то, чего вчера точно не было.
– Домик, это ведь ты? – спросила я негромко. – Ты ещё и по заказу работать умеешь?
Ответа я не дождалась, но и не ждала, собственно. И так было понятно. И это было невероятно здорово, потому что открывало невероятные возможности.
– Слушай! – я заговорила возбужденно, потирая ладони. – А если мы сделаем небольшую перестройку? Нам нужна баня! Сейчас объясню, что это такое. Это должна быть комната на первом этаже, где можно мыться. То есть надо устроить небольшую печку, труба наружу, разумеется… Чтобы был деревянный полок…Это что-то вроде полки, и чтобы там набирался пар. А водопровод ты сумеешь сделать? Ой, я объяснить не смогу, как это действует… Но надо что-то такое, чтобы к колодцу не бегать, а вода сама в дом лилась. Что-то вроде ручейка… Наверное, это слишком сложно будет устроить, да?
– Апо! Ты с кем разговариваешь? – долетел до меня сонный голос Ветрувии.
– Да так, с домом беседую, – прыснула я, понимая, как странно это звучит. – Раз проснулась – поднимайся. У нас сегодня много работы, – и добавила, обращаясь уже к дому: – Вобщем, ты подумай, что тут можно сделать, а я пока постараюсь подзаработать деньжат. Потому что не пойдёт, если ты будешь всё делать один. Надо и мне что-то для тебя сделать. Шторки, например.
Мы с Ветрувией в одних рубашках вышли во двор. Я умывалась не торопясь и с удовольствием, долго плескала в лицо водой из таза, в тени под апельсиновыми деревьями, потом так же долго ловила солнечные лучи сквозь зелёную листву, чтобы капельки на лице высохли.
Было в этом что-то потрясающее – вот в таком неспешном ритме жизни. Когда ложишься с птицами, встаёшь с ними же, когда твоя работа – таз с ароматным вареньем, и можно не наносить макияж, не делать причёску, а подвязать волосы полоской ткани, соорудив тюрбан, и взять деревянную ложку вместо указки.
Мне вспомнилось одно из любимых стихотворений бабули, которая любила Афанасия Фета, и я с выражением прочитала его вслух, потому что оно как нельзя лучше подходило этому утру, которое уже набирало знойную, дневную силу:
– Как здесь свежо, под липою густою –
Полдневный зной сюда не проникал,
И тысячи висящих надо мною
Качаются душистых опахал.
Конечно, стояла я не под липой, а под апельсиновым деревом, и качались надо мною не душистые цветочные гроздья, а зрелые апельсины, похожие на солнечные мячи, но ощущения были те же.
Я прочитала стихи на русском, но сразу почувствовала, как откликнулся сад. Будто я затронула самые глубинные его струнки, погладила по шёрстке и конфетку дала. По деревьям пробежал волной лёгкий ветерок, а ветка апельсинового дерева сама наклонилась, протягивая мне огромный апельсин с яркой, ноздреватой корочкой.
– Спасибо, – сказала я снова по-русски, срывая спелый фрукт. – Вот интересно, откуда ты знаешь мой язык? Или тебе просто нравится звучание стихов?
Разумеется, ответа я не получила. Да и не могла его получить. Деревья не разговаривают. Даже если они растут в волшебном саду.
– Опять болтаешь с домом? – ко мне, зевая и потягиваясь, подошла Ветрувия.
Она тоже была в одной рубашке, ещё с распущенными волосами, сонная и немного помятая.
– С садом разговаривала, – сказала я ей, подбрасывая апельсин на ладони. – Умывайся, готовим завтрак, а потом идём на переговоры к синьоре Ческе.
– Да я не запачкалась, что мне умываться? – удивилась она, но сразу переспросила: – Хочешь выгнать Ческу? Давно пора.
– Умываться надо каждый день, и руки мыть перед едой, – напомнила я ей правила гиены. – А Ческе я хочу сделать деловое предложение. Примет – останется. Не примет – пусть уходит. Лодыри и саботажники нам под боком не нужны.
– Мудрёная ты такая стала, – покачала головой Ветрувия, но пошла умываться.
Я продолжала стоять в тени, думая о своём сне про Марино Марини. Появится ли он сегодня в «Чучолино»? Как пройдёт завтрак? Подействует ли песенка, которую будет петь Фалько? Вопросов было много, ответов не было, а мне оставалось лишь ждать, когда синьор Луиджи вернётся вместе с лошадью из Сан-Антонио. Оставалось ждать – ну и варить варенье.
– Труви, – позвала я неожиданно для себя самой, – а сколько мне лет?
– Восемнадцать, – ответила она, отфыркиваясь от воды.
– Ты точно это знаешь?
– Точно. А я на год тебя старше. Ты и возраст свой забыла?
– Забыла, – сказала я задумчиво.
Значит, Ветрувии – лишь девятнадцать? Совсем девчонка. А выглядит лет на двадцать пять или двадцать восемь. Лицо словно прокалено загаром, уже обозначились морщинки в уголках глаз. Руки загрубели, во всей фигуре чувствуется крепкая кряжистость, какая бывает у зрелых людей.
Теперь я понимала, почему меня все принимают за молоденькую – с моими-то пятьюдесятью пятью килограммами и гладеньким личиком. Ещё и маникюр на руках. Принцесса, а не фермерша. Ещё бы надеть синее платье в складочку… Ах да, я же запретила себе думать о Марино Марини кроме как по делу. А дела не ждали.
После завтрака мы сразу отправились в сторону флигеля, где обитала большая часть семейства Фиоре, и где опять стояли в ряд жаровни с медными тазами, и опять дремала в своём кресле тётушка Эа.
Синьора Ческа методично рубила апельсины, Миммо и Жутти орудовали ложками, Пинуччо как раз тащил от сарая вязанку дров.
– Ну вот, вся семья в сборе, – сказала я вместо приветствия. – Подходите сюда, надо поговорить.
Все, исключая задремавшую Эа, подтянулись ко мне поближе, поглядывая настороженно и с опаской.
– Вижу, продолжаете семейное дело? – сказала я, кивнув на дымящиеся тазы. – А сад-то теперь мой. И разрешения портить мои фрукты я вам не давала.
– Этот сад принадлежит моему сыну, – сказала синьора Ческа сквозь зубы. – Ты обманом им завладела.
– Никакого обмана, – возразила я, – всё по закону, если помните.
– Мы обжалуем это завещание, – угрюмо пообещала она.
– У вас на судебные тяжбы денег нет, – парировала я. – И вообще, могу выселить вас из флигеля сегодня же. Не забывайте об этом.
– Мерзавка, – только и сказала моя свекровь.
– Ты не посмеешь выгнать нас! – взвизгнула Жутти, а Миммо с тревогой уставилась на мать.
– Посмею, – заверила я её. – Вы не слишком хорошо обходились со мной. Я обиделась. Да и с Ветрувией вели себя, как последние рабовладельцы. Синяк у неё, как видите, ещё не прошёл.
Ветрувия кивнула и важно скрестила руки на груди. Судя по выражению лица, моя подруга была довольна, что я, наконец-то, взялась за ум.
– Труви, – растерянно произнёс Пинуччо. – Но я-то к тебе всегда хорошо относился… Мы же муж и жена…
Я подождала немного, давая Ветрувии время, чтобы высказаться, но она промолчала.
– Что ты за муж, – сказала я Пинуччо, – если при тебе бьют твою жену? Не стыдно называть себя мужчиной после этого? Вобщем, если она захочет развестись, я её целиком и полностью поддержу
Синьора Ческа схватилась за сердце, её доченьки дружно ахнули, а что касается Пинуччо, у него просто-напросто отвисла челюсть.
– Но пока вы, вроде как, родственники, – продолжала я. – Поэтому предлагаю вам почти семейное дело. Скоро я заключаю контракт с остерией в Сан-Годенцо на поставку варенья…
Конечно, контракт я ещё не заключила, да и не знала наверняка – будет ли он заключен, но перед семейством Фиоре решила держаться уверенно.
– …Мне нужны будут помощники, – я обвела всех строгим взглядом, будто начинала урок литературы в одиннадцатом классе. – Предварительная оплата вашего труда – флорин в месяц.
Ветрувия кашлянула, остальные вытаращились на меня.
– Это предварительная сумма, – объяснила я. – Пока дело не пойдёт на широкую ногу, больше не обещаю.
– Это и так слишком много для них, – быстро произнесла Ветрувия. – Хватит с них и полфлорина.
