Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

Я думала об этом, пока отмеряла сахар для черешни, пока следила, как мои наёмные родственники… то есть работники подбрасывают щепочки в жаровню и время от времени потряхивают тазы – с очень недовольными лицами, потому что я запретила мешать варенье ложками.

К обеду мы благополучно отправили первую партию нового варенья – из апельсинов и черешни – для закалки, и я объявила отдых до завтра.

Ветрувия уже привыкла к моему методу варки, поэтому и глазом не моргнула, Пинуччо тоже был не против, а вот матушка с доченьками оказались потрясенными до глубины души. Когда они удалялись в сторону флигеля, то я ясно расслышала, как Миммо сказала что-то вроде «эта дура всё испортит». Ветрувия тоже всё слышала и выразительно посмотрела на меня, но я лишь махнула рукой:

– Пусть болтают, что хотят, – сказала я подруге. – Главное, чтобы работали на совесть.

Обед мы провалялись в тенёчке, пережидая самый зной, а потом Ветрувия отправилась готовить ужин – с утра у неё мариновалась рыба для какого-то сумасшедше вкусного блюда, а я устроилась возле окна в своей комнате и, вооружившись иголкой, принялась шить шторы.

В окно залетал свежий ветерок, пахло травами и фруктами, и запахи спелой черешни смешивались с терпкими ароматами апельсинов. Я шила и пела русские народные песни, а иногда читала что-нибудь из Пушкина и классиков, и чувствовала, что моя усадьба просто блаженствует.

Да, сложно объяснять девятиклассникам, почему письмо Татьяны к Евгению Онегину – это скандал и огромная смелость со стороны юной девушки, и что последнюю строчку из её письма лучше читать без гомерического хохота. А тут я нашла благодарного и чуткого слушателя, который, хоть и не говорил ни слова, но откликался на каждое стихотворение, на каждую фразочку.

И ещё я думала про Марино Марини. И про то, что лимонное варенье – это повод ещё раз увидеть его. Просто увидеть, без последствий. Ведь у него всё равно через два месяца свадьба с синьориной Козой. А потом – десять мальчишек, не считая девчонок. Вот вернусь, и забавно будет найти в Локарно кого-нибудь по фамилии Марини. Вдруг это окажется потомок красивого, остроумного и смелого адвоката из Сан-Годенцо? И вдруг потомок будет хотя бы вполовину так же хорош, как прадед…

Я не удержалась и вздохнула.

Вернуться… Как же вернуться домой, если не представляешь, как сюда попала?

– Эй, – тихонько позвала я. – Это же ты притянул меня сюда? Я видела в воде сад… Это ты перебросил меня из моего мира в этот?

Замерев, я ждала ответа, и я его получила – по деревьям возле окна словно пробежала невидимая волна, пригнув макушки в едином слитном движении.

– Но… ты же отправишь меня обратно? – спросила я ещё тише.

Напрасно я ждала ответа. Деревья стояли, как каменные. Ни один листочек не колыхнулся. А ведь в окно продолжал задувать душистый свежий ветерок.

Похоже, это место держало меня крепко. Опутало и отпускать не собиралось

Глава 16

Правильно говорят – не хочешь услышать правду, не спрашивай. И хотя я не знала точно – или усадьба промолчала, потому что не хотела отправлять меня домой, или потому, что это было не в её силах, но осадочек остался. Одно дело – попасть в переплёт и найти верного товарища, и совсем другое – стать пленницей. Кто я? Пленница? Или мне просто не повезло провалиться в прошлое? И что на уме у этой усадьбы?

Как и обещала, я сшила шторы (немного кривовато, правда, но как уж получилось) и повесила их на окна в своей комнате и в комнате Ветрувии.

Ветерок тут же заиграл белыми оборками, словно радуясь обновке, но у меня на сердце было совсем не радостно.

Не помогла даже баня, которую я обнаружила вечером, на первом этаже, в той комнате, где мы с Ветрувией переночевали в первый раз.

Здесь было всё – каменная печь трубой наружу, груда камней, на которые можно было плескать водой, чтобы поддать пару, деревянный полок, окошечко для доступа воздуха. Оставалось лишь заварить мяты, притащить пару тазиков, ковш – и наслаждаться чистотой.

Ветрувия скептически отнеслась к идее мыться в горячей воде в такую жару, и лишь вымыла волосы и наскоро ополоснулась. А я долго сидела на ровненьком, пахнущем свежей древесиной, полке, поддавала пару мятной водой, и думала… что лучше ни о чём не думать. Возможно, дом подскажет, как вернуться. Возможно, я сделаю что-то, что ему нужно, и он отпустит. В любом случае, здесь мало что зависит от меня. А я завишу от этого сада, от этого странного места, от Ветрувии, от обстоятельств… И мне нельзя унывать, опускать руки или жалеть себя. Некогда жалеть. Варенье само себя не сварит и не продаст.

На следующий день мы с семейством Фиоре довели до ума апельсины и черешню, я сняла пробу, одобрила, и варенье разлили по горшкам – естественно, предварительно чисто вымытым, прошпаренным кипятком и высушенным на жарком солнце.

Когда горшки были заполнены под горлышко, я достала припасённую бумагу, которую тоже хорошенько вымыла и выжарила на солнышке. Из бумаги вырезали кружочки по диаметру горшков, аккуратно уложили сверху на варенье и вылили ложечку ароматного сахарного вина из запасов покойного Джианне.

– Так варенье не заплесневеет, – объяснила я Ветрувии, которая смотрела на меня, как на колдунью. – И так варенье станет ещё ароматнее.

У нас получилось двадцать пять горшков с черешневым вареньем и тридцать пять с апельсиновым.

– Итого – шестьдесят горшков, – быстро подсчитала я, – каждый по десять флоринов, Если повезёт продать все, мы получим шестьсот золотых монет. Было бы неплохо, да?

– Как ты так быстро сосчитала? – поразилась Ветрувия. – И мы, правда, за день работы сможем получить шестьсот золотых?

– Если продадим, – напомнила я ей. – Но в Сан-Годенцо мы сможем уехать только завтра. Когда синьор Луиджи соизволит вернуться с именин брата. А пока я приготовлю ему презент…

Мятное варенье я делала строго по рецепту принцессы Гизелы – вскипятила, сняла с огня и оставила до вечера, а вечером снова вскипятила, снова сняла, и так пять раз. Ароматный сироп я процедила через редкую ткань, отбросив травяной жмых и вываренные лимоны, попробовала сама и дала попробовать Ветрувии.

– Это… это… – она не сразу нашла подходящее сравнение. – Это как ветер с гор! Свежо, сладко, прохладно… Откуда ты узнала, что мяту можно варить?

– Прочитала в книге, – пожала я плечами. – К тому же, мята успокаивает. Синьору Луиджи это будет весьма кстати. Даже его лечащий врач это снадобье одобрит.

– Такое варенье стоит больше десяти флоринов, – заметила Ветрувия.

– Пока мы на него арендуем лошадь, – я заткнула глиняную бутылочку с мятным вареньем скомканной бумажкой, пропитанной в том же сахарном вине, и занялась лимонами.

Они были нежными, с тонкой шкуркой, поэтому я посчитала, что вымачивать их слишком долго нет смысла. Сменив воду и поварив их до мягкости шкурки, я сделала сахарный сироп, и осторожно, чтобы не поломать, выложила в него лимонные дольки. После этого нужно было следить, чтобы огонь под тазом еле-еле теплился, чтобы фрукты не булькали, а томились. Примерно через час лимончики потемнели, стали ярко-жёлтыми и солнечными, и я посчитала, что варенье готово.

Его получилось совсем немного – всего один горшок, но я упаковывала его с особым удовольствием. Положила кружок пропитанной бумаги, завязала горловину тканью, и убрала горшок подальше, чтобы не перепутать с черешней и апельсинами. Хорошо бы сделать этикетки, только тратить на них дорогую бумагу было бы слишком большим расточительством. Но и без этикетки лимонное варенье – более чем важный повод, чтобы навестить господина адвоката. Если, конечно, перед этим он навестил «Чучолино»…

Уже в сумерках я и Ветрувия прогулялись до дома синьора Луиджи, который вернулся из Сан-Антонио, и торжественно вручили ему мятное варенье, заверив, что оно не испортится, и будет дарить самые дивные сны.

Синьор долго и подозрительно принюхивался, но варенье взял и разрешил утром забрать лошадь и повозку.