– Завтра узнаем, как там дела у маэстро Зино, – сказала я Ветрувии, когда мы пошли обратно. – Надеюсь, всё сложилось удачно.
Она пробормотала в ответ что-то невнятное.
– А сейчас затопим баню, – размечталась я, – выкупаемся – и спать!
– Зачем купаться каждый день? – удивилась Ветрувия.
– Вообще-то, надо купаться дважды в день. И утром, и вечером.
– Это ты поняла после того, как искупалась в Лаго-Маджоре? – хихикнула она.
– Не напоминай, – я вздрогнула. – Вода там – ледяная. Такая жара, а вода – ледяная…
– Да уж, – согласилась Ветрувия. – У меня аж зубы свело, когда я тебя вытаскивала. Не прыгай туда больше.
– Не буду, – пообещала я. – И вообще… – тут я замолчала, потому что в сиреневых сумерках на дороге показался кое-кто очень знакомый.
Парнишка Фалько бежал, бодро семеня босыми ногами, и размахивал соломенной шляпой, привлекая наше внимание.
– Смотри-ка, – сказала я, толкнув Ветрувию локтем. – Мальчик из Сан-Годенцо…
– С чего это он примчался на ночь глядя?..
– Синьора! Синьо-о-ора! – завопил Фолько, и мы остановились, поджидая его.
Он подбежал, пару раз выдохнул, и выпалил:
– Меня прислал синьор Зино!.. Он просит завтра же привезти ещё варенья!.. Готов платить по десять флоринов за горшок!..
– Подожди ты, не тарахти. Рассказывай по порядку, – велела я ему строго, а саму так и распирало от гордости.
Получилось! Неизвестно, что там произошло, но получилось!
– Значит, Марино Марини пришёл завтракать? – я сразу съехала со своего строгого тона, и чуть не запрыгала от нетерпения.
– Пришёл, синьора! Пришёл! – Фалько вытаращил глаза, и в них читалось прямо-таки священное благоговение. – Он ел в «Чучолино»! И варенье ваше похвалил! И потом пришёл в обед! И сегодня утром – тоже!
– Понравилось, значит, – хмыкнула я. – А сколько мне нервов попортил…
Тут я поймала взгляд Ветрувии. Она смотрела на меня так, будто я мгновенно обросла перьями или обзавелась парочкой лишних рук.
– Завтра повезём продукцию в Сан-Годенцо, – сказала я ей. – Прямо с утра на рассвете и отправимся. Чтобы не оставить синьора адвоката без сладенького.
– Тогда я передам синьору Зино, что вы завтра прибудете, – заявил Фалько.
– Подожди-ка, – остановила я его. – Ты в Сан-Годенцо на ночь глядя собрался?
– К полуночи доберусь, мне не привыкать, – сказал мальчишка с бравадой.
– Нет, так не пойдёт, – перебила я его. – Переночуешь у нас, а завтра увезём тебя в город. Не дело малышам бегать ночью по пустым дорогам.
– Я не малыш! – возмутился он. – Я – мужчина!
– Прости, совсем забыла, – согласилась я. – Ты – мужчина, а у нас – новая партия варенья из черешни, из апельсинов и ещё из лимонов. Мужчина не желает снять пробу? Достаточно ли хорошо для продажи? Заодно расскажешь в подробностях, как Марино Марини уплетал завтрак маэстро Зино.
– Ну, если только варенье попробовать, – заявил Фалько с небрежностью, которая меня совершенно не обманула.
– Но перед вареньем надо обязательно поесть, – подхватила я ему в тон. – Сегодня у нас на ужин вкуснейшая рыба. Ветрувия постаралась. Любишь рыбу?
– Люблю и Ветрувию, если рыба вкусная, – ответил этот нахалёнок, смерив мою подругу пронизывающим взглядом вприщур – явно с кое-кого скопированным.
– Ах ты!.. – возмутилась Ветрувия, но не выдержала и расхохоталась, и я засмеялась с ней вместе.
Дом впустил Фалько без проблем. Правда, сначала я предупредила по-русски, что этот мальчишка – мой друг. Фалько удивлённо покосился на меня и спросил, что я говорю.
– Это греческий, деточка, – ответила я ему. – Молитва. Молюсь, чтобы завтра был хороший день.
– Я вам не деточка, синьора! Я – взрослый мужчина! – снова задрал он нос, и вопрос о молитвах был благополучно забыт.
Вскоре мы сидели на террасе, при свете небольшого светильничка, и на его золотистый тёплый свет летали ночные бабочки – с крылышками, словно вырезанными из коричневого бархата. Фалько уплетал вкусную холодную рыбу под соусом из рубленных оливок и петрушки, а мы с Ветрувией заварили по чашечке мяты и смородиновых листьев, и с удовольствием пили этот зелёный чай вместе с ароматным свежесваренным вареньем.
Досталось варенья и нашему маленькому зазывале, и он, уписывая сладость за обе щеки, в самых ярких красках рассказал нам о визите Марино Марини в остерию «Чучолино».
– Он пришёл такой важный, синьора! – взахлёб рассказывал мальчишка. – Он всегда важный! Мы все обалдели, честное слово! Синьор Зино чуть в обморок не упал, а Тенероне чуть не сжевал полотенце – так переволновался! Весь город сбежался!..
– Прямо-таки весь город? – не поверила я и сунула в рот ложечку черешневого варенья.
– Ну, не весь, половина, – исправился мальчишка, не моргнув глазом.
– Ой, – не поверила я и в половину.
– Ну, вся площадь точно сбежалась, – заверил он меня. – Много собралось людей, плечами толкались. А потом как повалили в «Чучолино»! Чуть дверь не снесли!
– Хорошо, что двери там всегда открыты, – сказала я, подтолкнув Ветрувию локтем.
Мы с ней засмеялись, но Фалько ничуть не смутился.
– Все женщины красивы, как бабочки, но жалят, как пчёлки, – сказал он и вдруг зевнул.
– Да тебе давно спать надо! – запоздало подхватилась я. – Идём-ка, малышам пора на бочок.
Мальчишка даже не стал доказывать, что он не малыш. Ещё бы – пробежаться по жаре от города до виллы, и не известно, сколько он бегал по самому городу. Это слишком для ребёнка, пусть даже он считает себя взрослым. Я уложила Фалько, разомлевшего от сытного и вкусного ужина, в свободной комнате наверху, притащив матрас и подушку.
На случай гостей надо прикупить ещё комплект постельного… Подушку, матрас, одеяло… Самой сегодня придётся спать на тощей подстилке, а это не слишком приятно…
Когда я выходила из комнаты, Фалько уже сладко посапывал.
Ветрувия заканчивала мыть посуду, я принесла с террасы последние оставшиеся на столе блюдца и чашки, и снова поймала странный взгляд подруги.
– Что такое? – спросила я, взяв полотенце, чтобы вытереть вымытые тарелки.
– Да вот думаю… – Ветрувия задумчиво посмотрела на меня. – Как у тебя всё получается? Не было ничего, ты отдала варенье почти даром, пококетничала с адвокатом и трактирщиком – и вот уже варенье по десять флоринов, и большой заказ… Может, ты и не Апо вовсе? Может, ты – ангел, спустившийся с неба?
– Ага, только крылья забыла прицепить, под кроватью лежат, – пошутила я.
Ветрувия хмыкнула и передала мне очередную вымытую тарелку.
На следующий день мы чуть свет отправились в Сан-Годенцо. Повозка синьора Луиджи была загружена до самых бортиков. В ней сидели мы с Фалько, и стояли корзины, с горшками, полными варенья. Между горшками мы напихали сена и тряпья, а один горшок – с лимонными дольками, вываренными в сахарном сиропе, я держала на коленях, чтобы не разбить и не расплескать.
Небо постепенно розовело, но жары ещё не было, и путешествие казалось даже приятным, пусть повозку и подбрасывало на каждой кочке.
Фалько то насвистывал, как певчий дрозд, то принимался петь, как соловей, развлекая меня и Ветрувию, которая правила лошадью.
В Сан-Годенцо мы въехали, когда в городе уже вовсю кипела жизнь. Торопились на работу ремесленники, распахивались окна домов, и болтливые женщины стояли возле колодца, сплетничая и дожидаясь своей очереди, чтобы наполнить вёдра и кувшины.
– Сам Марино адвокато ест на завтрак мармелата!.. – слышалось то тут, то там.
Похоже, весь город теперь распевал эту песенку. И это, по моему мнению, было лучшей рекламой моему варенью.
Я посмотрела на Фалько и кивнула, показывая, что оценила его труды.
– С вас ещё полфлорина, синьора! – разулыбался он.
– Получишь сегодня же, если заключим контракт с синьором Зино, – пообещала я.
Остерия «Чучолино» встретила нас таким многолюдным оживлением, что я подумала – а не так уж и приврал Фалько, рассказывая о дверях, которые чуть не сломали.
