Вирена кивнула. Молча.
— Вы, гостья Ашфроста, сказал Кайрен. — Не невеста. Не заложница. Гостья. Столько, сколько захотите.
Марисса улыбнулась — шире, увереннее.
— Тогда мне нужна ещё одна порция пирога. Мэг обещала с ягодами.
* * *
Ночью я лежала в темноте. Кайрен рядом на спине, глаза открыты. Не бессонница — мысли.
— Она хорошая, — сказала я в темноту.
— Марисса?
— Да. И она... та, кто должен был оказаться здесь. Вместо меня.
Молчание. Кровать скрипнула, он повернулся набок, ко мне.
— Маша. Я не женился на имени. И не женился на контракте. Марисса — хороший человек. Но она не починила мой водопровод. Не разрушила проклятие. Не назвала виверна Баланс. Не читала мне отчёт по запасам зерна в три часа ночи, пока я не уснул.
Пауза.
— Золотой контракт не ошибается. И я не ошибаюсь.
Его рука нашла мою в темноте. Тёплая. Тяжёлая.
— Ты, не ошибка, Маша. Ты, лучшее, что случилось с Ашфростом за двести семь лет.
Я молчала, слушая его дыхание. Двести семь лет. А в библиотеке, когда мы читали записи Тарена, он сказал: сто лет ни к кому не прикасался. Я запомнила, потому что бухгалтеры запоминают числа, которые не сходятся.
— Кайрен.
— М.
— Сто лет. Ты говорил, что сто лет ни к кому не прикасался. А до этого?
Долгое молчание. Его дыхание стало ровнее, и я подумала, что он заснул или притворяется. Потом:
— Рена. Шестая невеста. Она пробыла в Ашфросте три года. Тихая, терпеливая. Я пытался... быть человеком рядом с ней. Однажды взял её за руку. Она не отдёрнула. Но в глазах у неё был такой ужас, Маша, такой вежливый, воспитанный, спрятанный ужас, что я больше никогда. Ни к ней, ни к кому после. Сто семь лет.
Сто семь лет без прикосновений, потому что одна женщина не смогла спрятать страх достаточно глубоко. Я сжала его руку крепче.
— Я не боюсь.
— Знаю. Поэтому ты лучшее, что случилось с Ашфростом.
Я хотела ответить что-то умное. Не смогла. Придвинулась ближе. Его рука обняла меня — осторожно, бережно. Губы коснулись виска. Потом, щеки. Потом, губ.
Дверь осталась закрытой. Баланс, царапавшийся с той стороны — настойчиво, с тихим ворчанием сломанного чайника, — был унесён Риком на кухню.
— Нет, — послышался голос Рика в коридоре.
Потом, тишина. Потом, только пульс. Один. На двоих.
* * *
Три дня до отъезда.
Марисса осваивалась быстрее, чем я ожидала. Она умела то, чего не умел никто в замке: организовывать бумаги. Не считать — сортировать, подшивать, создавать систему из хаоса. Канцелярия Ашфроста стала её полем битвы.
— Это катастрофа, — сказала она, стоя посреди канцелярии, заваленной пергаментами по колено. — Но поправимая.
Рик посмотрел на неё с одобрением. Молчаливым, рикианским.
— Полки у южной стены, — сказал он. — Свободны.
— И ярлыки. Мне нужны ярлыки. Много.
Они работали вместе тихо, слаженно. Баланс сидел на верхней полке и наблюдал с видом существа, которому совершенно всё равно.
Я составила список на Совет. Аудит, готов. Формулы, готовы. Свидетельства Мервина, записаны. Марисса, готова. Баланс жевал угол пергамента с резолюцией Кайрена.
— Ты остаёшься дома, — сказала я виверну.
Баланс фыркнул. Серебристая искра вылетела из ноздрей и подпалила край моего рукава.
— Тем более остаёшься.
Глава 25. Закрытые счета
Гардана привезли на рассвете.
Я стояла у окна библиотеки и смотрела, как двое людей Торена ведут его через двор. Не в кандалах, без верёвок. Просто двое здоровых мужчин по бокам от одного нездорового. Гардан шёл, сутулясь, и его ноги загребали по камню, как у человека, который давно не спал и давно не решался остановиться.
Тесса принесла мне чай и встала рядом.
— Его нашли в пастушьей хижине за перевалом, — сообщила она. — Торен говорит, он не прятался. Сидел у потухшего очага и ждал.
— Ждал чего?
— Непонятно. Торен спросил, Гардан не ответил. Просто встал и пошёл с ними.
Человек, который не бежит и не сдаётся. Которого отослали на пастбище, чтобы не мешал, а он вернулся, узнал правду и ушёл сам, в горы, в никуда. Странное поведение для шпиона.
Впрочем, я бухгалтер, а не следователь. Моё дело — цифры. Но цифры человеческого поведения тоже поддаются анализу, если знаешь, куда смотреть.
— Тесса, узнай у Мэг, завтракал ли он. Если нет, пусть покормят. Допрос на пустой желудок — плохая методология.
Тесса округлила глаза.
— Миледи, вы собираетесь его допрашивать?
— Я собираюсь с ним поговорить. Это разные вещи. Допрос — это когда ищут виноватого. Разговор — это когда ищут правду. Разница — в стуле. На допросе стул жёсткий, на разговоре — мягкий.
— А чай?
— На разговоре — обязательно.
Тесса ушла. Я допила свой, холодный, горький, забытый за формулами, и пошла вниз.
* * *
Гардана поместили в комнату на первом этаже, рядом с караульной. Не подвал, не камера. Обычная комната: кровать, стул, стол, окно с решёткой, которой, впрочем, хватило бы разве что от голубя. Кайрен сказал: «Он не преступник, пока я не решу иначе». Торен сказал: «Мой человек стоит за дверью». Рик сказал: «Чай будет через пять минут». Три мужчины, три подхода, один результат: Гардан сидел в тёплой комнате, на мягком стуле, и молчал.
Молчал он уже вторые сутки.
Торен пробовал первым. Я наблюдала из коридора, через дверь, которую Рик предусмотрительно оставил приоткрытой. Капитан стражи сел напротив Гардана, положил на стол руки, каждая размером с окорок, которые Мэг подавала по праздникам, и спросил:
— Когда тебя завербовали?
Гардан смотрел в стол.
— Кто вербовал?
Стол.
— Что передавал?
Стол. Стол. Стол.
Торен не злился. Торен вообще не умел злиться, он умел давить, но давление требовало материала, а Гардан был пуст. Не упрямо пуст, как человек, который сопротивляется. По-другому. Как человек, у которого внутри кончились слова.
Через час Торен вышел, качая головой.
— Либо немой, либо сломан, — сказал он. — Я не палач. Если хотите результат за день, нужны другие методы.
— Какие?
Торен посмотрел на меня. Потом на свои руки. Потом снова на меня.
— Такие, которые я не буду применять к человеку, который пять лет нёс службу рядом со мной и ни разу не подвёл в бою.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда подождём.
Торен нахмурился.
— Чего?
— Когда он будет готов заговорить. У каждого молчания есть срок годности. Нужно просто подождать, пока он истечёт.
Торен ушёл, бросив на меня взгляд, в котором недоверие боролось с любопытством. Я осталась в коридоре. Думала.
Гардан не бежал. Не сопротивлялся. Не молчал из стратегических соображений — у мелкого осведомителя нет стратегии, есть только страх. Но и страха не было. Было что-то другое, и я никак не могла подобрать для этого бухгалтерский термин.
Потом подобрала: безнадёжная задолженность. Долг, который невозможно вернуть и который списывают как убыток.
Гардан чувствовал себя долгом, который нельзя погасить.
* * *
На третье утро я попросила Рика.
— Просто зайдите. С чаем. Сядьте. Молчите.
Рик посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло то редкое выражение, которое я видела всего дважды: когда Кайрен впервые сказал «спасибо» двумстам тридцати четырём людям и когда Баланс впервые уснул у него на плече. Выражение, которое другие люди называют растроганностью, а Рик, вероятно, назвал бы «несущественным отклонением от нормы».
— Хвойный или травяной? — спросил он.
— Хвойный. Тот самый, утренний.
Рик кивнул и ушёл.
Через десять минут он вошёл в комнату Гардана. Я стояла за дверью, в щели шириной с ладонь, и смотрела.
Рик поставил поднос на стол. Две кружки: одна ему, одна Гардану. Чайник, маленький, серебряный, из которого шёл пар, пахнущий хвоей и чем-то горьковатым, рикиным, домашним. Сел на стул у стены. Налил себе. Начал пить.
