Сломанная жена генерала дракона (СИ) - Юраш Кристина

— Тогда возвращайся прежней дорогой, — бросил я, не желая спорить. — Мне всё равно.

Карета развернулась. Колёса хрустнули по насту.

Мы снова двинулись в сторону Чёрного оврага.

И вдруг —

крик.

Не стон. Не шёпот.

Хриплый, надрывный, почти звериный вопль — такой, будто душа рвётся из тела, потому что больше не может терпеть боль.

Кучер резко натянул поводья.

— Господин… — прошептал он, и в его голосе была не тревога.

Ужас.

Я выскочил из кареты, не дожидаясь, пока она остановится.

Снег бил в лицо, ветер рвал плащ, но я увидел её сразу.

Она лежала в овраге, прижавшись к земле, как мёртвая.

Платье — в грязи и крови. Волосы — в инее. Лицо — бледное, как мрамор, с чёрными дорожками от слёз, замёрзших на щеках.

Одна рука тянулась к дороге — в последней попытке дотянуться до жизни.

А снег уже засыпал её, как могильный холм.

Она почти не шевелилась. Только грудь — едва заметно — вздымалась.

Ещё жива. Но ненадолго.

— Боги… — вырвалось у кучера. — Это же… графиня Алуа.

Я не ответил.

Внутри всё оборвалось.

«Ты же был дома! Ты же в безопасности!»

— кричал разум. Но это была она. Здесь. В глухом месте, где до ближайшего поместья минут десять езды.

И в этот момент дракон внутри взревел — не от ярости.

От боли.

Той самой, что я клялся больше никогда не чувствовать.

— Останься у лошадей, — приказал я кучеру, и голос звучал так, будто его выцарапали изо льда.

А я пошёл к ней.

Каждый шаг — как приговор самому себе.

«Ты снова вмешиваешься. Ты снова дурак. Это не твоя война».

Но когда я опустился на колени рядом с ней, и её пальцы слабо сжали край моего плаща, я понял: уже поздно.

Я услышал.

А значит — не смогу пройти мимо.

Глава 7. Спасена

Он бросился ко мне, опустился на одно колено, не обращая внимания на снег, на холод. Я судорожно схватила его за край плаща, чтобы дать понять, что еще жива.

— О боги… — прошептал он, и в этом голосе не было ни следа той холодной уверенности, что я слышала на балу.

Он сорвал с себя плащ — тёплый, тяжёлый, пахнущий дымом, кожей и чем-то древним, как сама ночь, — и бережно, будто я была хрустальным сосудом, завернул меня в него.

— Нога… — вырвалось у меня сквозь зубы, сквозь слёзы, сквозь боль, что рвала тело на части. — Осторожней… Очень больно…

Когда его рука случайно коснулась моей икры, он резко отдернул пальцы, будто обжёгся.

— Что за… — прошептал он, глядя на ногу с нарастающим ужасом. — Это не просто слом…

Его глаза сузились — не от страха. В этом взгляде мелькнуло не «что это?», а «кто посмел?» — холодный, ледяной гнев, такой, что даже метель замерла на мгновение.

Он замер. Посмотрел на мою ногу — и я увидела, как его пальцы дрогнули.

— Кто это сделал? — спросил он, и в голосе уже не было шёпота. Только лёд. Только месть.

Я не ответила. Не могла.

Он поднял меня на руки — легко, как будто я ничего не весила, — и понёс к карете.

— Гони! — рявкнул он кучеру, не оборачиваясь. — Как демон за душой! К моему дому! И срочно за докторами! Всеми, кого найдёшь!

Карета рванула вперёд. Колёса забуксовали в снегу, но лошади, словно почуяв панику хозяина, понеслись галопом.

Я лежала в его руках, прижатая к его груди.

Впервые за эту ночь — тепло.

Впервые за эту жизнь — не одна.

Я подняла глаза.

Его лицо было бледным, напряжённым. Брови нахмурены. Губы сжаты в тонкую линию.

Я вспомнила, как думала на балу: он — огонь, а мой муж — луна.

Но луна не греет. Она только обманывает, рисуя свет там, где тьма.

А огонь… Огонь жжёт, но он живой.

Я вдыхала его запах — тёплый, пряный, с нотками сандала и стали.

И впервые за долгое время мне не захотелось плакать от боли.

От распирающей душу благодарности.

Карета ворвалась в город. Сквозь занавеску я мельком увидела высокие дома, фонари, сияющие в метели.

Потом — резкий поворот. Ворота. Двор.

Карета остановилась.

Генерал вынес меня на руках, не давая коснуться земли даже на мгновение.

Слуги метнулись в стороны, застыли в ужасе.

— Постель! — приказал он, голос дрожал от ярости и страха. — В моих покоях! И докторов — срочно! Пусть бегут, как будто за ними послал сам король!

Он не повысил голос — просто бросил слова, как приказ на поле боя, и слуги метнулись, будто их кнутом хлестнули. В его тоне не было истерики. Только абсолютная власть — и что-то ещё… тревога, которую он не мог заглушить.

Глава 8. Полуявь

Генерал резко обернулся к окну — будто услышал что-то за стеклом.

Метель всё ещё хлестала по стеклу, как кнут.

Не сказав ни слова, он подошёл, захлопнул ставни и задвинул засов. Потом повернулся к слугам:

— Жарче топите. И принесите ещё два одеяла. Шерстяных.

Один из слуг замялся:

— Но, господин… в комнате и так жарко, как в бане…

Генерал взглянул на него — не гневно, а так, будто тот только что предложил оставить раненого в снегу.

— Сделай.

Он вернулся к кровати, опустился на колени и, не глядя на меня, взял мою руку. Пальцы его были горячими, почти горячее, чем нужно. Он сжал их — не нежно, а как будто проверял: живы ли ещё?

Только убедившись, что они тёплые, отпустил.

А я… Я даже не поняла, зачем он это сделал.

Я едва балансировала на грани сознания, обрывками цепляя то роскошные обои с золотым тиснением в виде драконов, то подсвечник, то темный проем окна, за которым все еще бушевала метель.

Меня положили на кровать — мягкую, как облако, усыпанную подушками и шелковыми покрывалами.

Руки слуг коснулись моих ног — осторожно, дрожащими пальцами. Они хотели снять туфельки.

Я всхлипнула. Боль вспыхнула, как молния.

Генерал тут же оттолкнул их.

— Никто не трогает её! — рявкнул он. — Ждите доктора!

Он стоял у изголовья, сжав кулаки, и мерил шагами комнату, как зверь в клетке.

Я смотрела на него — на его напряженную спину, на то, как дрожит его правая рука.

Он не знал меня. Не должен был спасать.

Но он сделал это.

— Почему… — прошептала я, уже теряя сознание. — Почему вы… остановились?

Он обернулся. Подошел. Опустился на колени у кровати — не как спаситель, а как человек, который только что нарушил собственный запрет. Его голос дрогнул, едва слышно:

— Потому что ты кричала…

Он замолчал. Сжал челюсти. И добавил тише, почти шепотом:

— А я… услышал.

Будто эти слова стоили ему больше, чем жизнь.

И я заплакала, как маленькая девочка. Слёзы катились по моим щекам, а я не знала, от чего плачу. От боли или от того, что в мире нашлись руки, которые вынесли меня из сугроба.

Его пальцы коснулись моей щеки — теплые, грубые от шрамов, но невероятно осторожные. И в этом прикосновении я почувствовала не спасение… а возвращение. Как будто весь этот мир, полный льда и предательства, наконец-то нашел того, кто не боится быть добрым — даже если это больно.

Но в последнем проблеске сознания я поняла: меня услышали. И, может быть… меня спасут.

Глава 9. Замерзшая

Тепло вернулось не сразу. Оно подкралось исподтишка — как вор, стесняющийся собственного дыхания.

Слуги подбросили дров в камин. А потом мне принесли бульон.

Сначала я почувствовала его в пальцах ног, потом — в ладонях, сжатых в кулаки на шёлковом покрывале. А потом оно растеклось по груди, будто кто-то осторожно разжёг костёр внутри моей грудной клетки.

Служанка — молодая, с глазами, полными испуга и сочувствия — поднесла ко мне ложку с бульоном. Прозрачный, с золотистыми каплями жира, он пах тимьяном и курицей, и чем-то ещё… Домом. Я не помнила, когда в последний раз ела что-то настоящее. Не для вида. Не для этикета. А потому что тело требовало жизни.