Бесстрашная Теодора (СИ) - Зародова Ксения

— Почему ты так задержалась?

— Решила прогуляться в парке.

Он укоризненно покачал головой, напоминая, что не приветствует поздние прогулки.

— Что будем делать дальше? — этот вопрос прозвучал, кажется, уже в сотый раз за последние месяцы.

— Как-нибудь все разрешится, — флегматично ответила я.

— Твой нездоровый оптимизм поражает, — рассердился отец. — Ты каждый день уверяешь меня, что все разрешится, и потихоньку продаешь мебель, чтобы покупать продукты! Может быть, ты все-таки подумаешь о предложении мистера Купера? Он готов дать тебе дом и свое имя. Возможно, такого шанса обрести семью у тебя больше не представится!

— Папа, лучше я буду продавать мебель, чем себя, — немедленно отозвалась я. — Мы уже много раз обсуждали мистера Купера. Его неопрятность, живот и троих детей, которым он пытается найти мать. Лучше я пойду работать швеей или горничной, чем женой нашего соседа.

Отец замолчал. Он тяжело встал, подошел ко мне, вздохнул и неловко обнял одной рукой, а потом сказал с сочувствием:

— Ты знаешь, что я беспокоюсь о тебе. Что будет с тобой, когда меня не станет? Ты не сможешь одна жить в этом доме.

— Я буду жить одна где-нибудь еще, — надо было прекращать этот разговор. — Ты ужинал? Я оставляла на кухне суп, уходя.

— Да, спасибо тебе. Я, пожалуй, лягу спать. Хотел только дождаться тебя, — он отправился в свою спальню, а я еще несколько минут смотрела вслед.

Дела действительно шли неважно. Я экономила на каждой мелочи, продавала вещи и перешивала одежду. Накопления давно растаяли, как дым. Наш маленький одноэтажный дом нуждался в ремонте, на который не было средств. Скоро его придется продать, чтобы подыскать жилье поменьше в районе попроще. Сосед мистер Купер приходил со своим предложением уже дважды, но каждый раз все, на что меня хватало, — это тщательно скрывать свое отвращение к его расплывшейся фигуре и запаху изо рта. Конечно, я не рассчитывала выйти замуж, испытывая к будущему супругу что-то, похожее на страстную любовь, но я не представляла, как буду делить супружеское ложе с человеком, который настолько мне неприятен.

Несмотря на все это, я старалась смотреть в будущее с оптимизмом. Однако сегодняшний день выбил меня из колеи, и причиной была семья Брикман.

Я прошла на кухню, села за стол, уронила голову на руки и задумалась. Что меня так задело?

Может быть, тот факт, что Эдриан Брикман легко отказался от мысли предложить мне место, узнав о моем происхождении? Когда я подошла к мальчику в парке, я, разумеется, не надеялась найти себе работу. И меня расстроило не то, что я ее не нашла. Но я ощущала обиду за то, что даже люди, которые чувствовали себя мне благодарными, не захотели оскорбить свой дом присутствием такой особы, как я. Неважно, как я буду себя вести, что скажу или сделаю: в этом мире твои родители и обстоятельства рождения будут твоим приговором без шанса на обжалование.

Но дело было не только в этом. Куда больше тревожила обостряющаяся обстановка в городе. За последние дни я несколько раз ловила на себе косые взгляды и стала опасаться, что моя внешность еще больше затруднит и без того непростой поиск работы. Можно было бы, наверное, подумать о парике, но он не решил бы проблемы. Вдобавок к яркой шевелюре природа наградила меня рыжими бровями, такими же ресницами и легкой россыпью веснушек на носу и щеках.

При этом устойчивой связи между магией и внешностью давно не было. Много веков назад пришедшие в Фортеррию издалека виталисты были рыжеволосы и зеленоглазы, но за сотни лет и тысячи смешанных браков с коренными обитателями страны маги жизни давно ассимилировались и могли выглядеть как угодно. Хотя рыжий оттенок волос и зеленый цвет глаз обычно говорили о том, что среди ближайших предков был виталист. То же правило работало и для стихийников. Изначально почти все они были голубоглазыми блондинами, но браки с обычными людьми — темноволосыми и темноглазыми — а также с рыжеволосыми виталистами привели к тому, что светлый цвет волос не гарантировал обладания магией стихий, а темный или рыжий — ее отсутствия.

Представления о молодости и красоте виталистов имели под собой такую же зыбкую основу. В отличие от магов стихий, которые могли воздействовать только на неорганическую составляющую мира: камни, почву, металлы, воду, воздух и огонь, виталисты действительно могли влиять на органику — живых существ и растения, перераспределяя жизненную силу от одних к другим. Это позволяло виталистам исцелять — в прошлом большинство из них работали в госпиталях или имели частную практику. К сожалению, некоторые не только дарили жизнь, но и не считали зазорным ее отнять. Кто-то — у растений, кто-то — у животных, а кто-то — и у людей. Нет, они не убивали здесь и сейчас. Но за исцеление неимущих могли потребовать у их родственников недели, месяцы, а то и годы жизни. Так отдельные виталисты продлевали себе молодость вплоть до многих сотен лет, хотя и без этого благополучно существовали почти три века. Были и такие, кто отнимал силы в уплату долга, и даже такие, кто делал это без всяких оснований, пользуясь тем, что жертве было сложно доказать отсутствие согласия. Но и в прошлом веке таких чудовищ было немного, а сегодня вероятность встретить на улицах Станингема виталиста, который бы рискнул забрать жизнь, была ничтожно мала. После двухлетней войны со стихийниками, в которой виталисты потерпели поражение, проигравших изгнали на север, лишив права передвижения. К тому времени магов жизни, которых изначально было намного меньше, чем магов стихий, осталось не больше нескольких сотен во всей Фортеррии: часть забрала война, а многие эмигрировали в соседнюю Валедонию.

Собственно, возможность виталистов отнимать жизнь и стала причиной противостояния. Стихийники, заручившись поддержкой короля, инициировали введение закона, запрещающего забирать силу даже при условии добровольного согласия жертвы. Некоторые виталисты решили сопротивляться ограничениям до последнего. Разразилась война, обернувшаяся страшными жертвами. Впоследствии она была названа Магической, хотя обычных людей она тоже коснулась. Сегодня, спустя сто лет мирного существования, никто не хотел обострения отношений. Кроме отдельных безумцев, вроде того же Джозефа Харлоу, периодически заводивших речь про то, что недостаточно просто изолировать виталистов на севере. Мне же казалось, что провоцировать новый конфликт было просто бесчеловечно.

Мои мысли перескочили на Харлоу, в который раз прокручивая в голове скупые подробности дела, описанные в газетах. Неделю назад жена покойного вернулась вечером домой из гостей и обнаружила супруга в постели без признаков жизни. За несколько дней до этого он заболел простудой, а потому проводил дни не на службе — Харлоу был членом Городского совета — а в своей спальне. Но от насморка обычно не умирают. Поэтому после смерти мага Дозор решил провести проверку. Тщательное обследование хозяйской комнаты привело к тому, что в кровати мистера Харлоу был обнаружен длинный ярко-рыжий волос, а обладателей таковых в доме не было. Можно было, конечно, заподозрить покойного в чем-нибудь не очень достойном, но всем было гораздо проще обвинить в случившемся виталиста, чем бросить тень на репутацию уважаемого человека. Газетчики раздули по поводу возможной опасности шумиху, и я задавалась вопросом, кто и зачем сообщил им подробности. Но самый главный вопрос заключался, конечно, в причине смерти мистера Харлоу. Его убили или он умер без чужого участия? Если его убили, то действительно ли к делу причастны виталисты? Кажется, мистер Брикман что-то знал, но, увы, не захотел со мной поделиться.

Не найдя ни ответов на свои вопросы, ни сил на новые рассуждения, я в конце концов решила лечь спать, надеясь, что новый день принесет ясность.

Утром я вышла на улицу, чтобы прогуляться за очередной газетой с объявлениями. После полумрака дома яркое солнце ослепило глаза. Возле калитки стоял какой-то человек, глядя через забор во двор дома Куперов. Я посмотрела туда же: не в силах забраться на дерево, младшие мальчики семьи Купер пытались согнать оттуда кота жившей через дорогу миссис Смит, кидаясь в животное камнями. К счастью, кот был более ловким, чем дети, и успешно уворачивался от снарядов, лавируя на ветках. Обернувшись ко мне, мистер Брикман, а это оказался именно он, произнес: