Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав

— А?

— Лошадь в карты не проиграй, — крикнул стражник Энрике, в голосе прозвучала злая насмешка. — А то потом никто возвращать не станет. В нижнем порту кони пропадают чаще, чем девки.

Энрике растерянно моргнул.

— Да я… я не…

Но мы уже въехали в тень стены. Шум снаружи отрезало, сменив гулким эхом под сводами.

— К чему это он? — прошептал Энрике, когда мы выехали на солнечный свет с другой стороны. — Я ж не игроман какой…

— Думаю, это не про карты, Энрике, — тихо ответил я.

Мы были внутри.

Мариспорт ударил запахом сбивающим с ног. Пахло рыбой — свежей, солёной, гниющей. Пахло раскалённым маслом из уличных жаровень, человеческим потом, мокрой шерстью, прокисшим вином и сточными канавами.

После тишины Бухты, где каждый звук был на своём месте — крик чайки, удар волны, звон цепи, — тут царил хаос. Сотни голосов сливались в гул, в котором тонули скрип колёс, лай собак и ругань погонщиков.

Повозка дёрнулась и встала, потом проползла пару шагов и снова встала. Улица была узкой, зажатой меж высоких домов, чьи верхние этажи нависали над головами, почти смыкаясь крышами. Неба было не видно — только полоска света, перечёркнутая верёвками с бельём. Рубахи и портки полоскались на ветру.

Под колёсами хлюпала жидкая грязь вперемешку с рыбьей чешуёй и помоями. Люди текли вокруг повозки. Грузчики с огромными корзинами на головах, смуглые женщины с кувшинами, оборванные мальчишки, шныряющие под ногами лошади с ловкостью ящериц.

— Тьма тебя дери… — выдохнул Энрике, пытаясь разминуться с тележкой разносчика воды. — Ползём, как крабы по суше.

— Может, пешком быстрее? — спросил, глядя, как Ульф едва успел уклониться от выплеснутых из окна помоев. Великан прижался к тюкам, глядя на бурлящую толпу с детским испугом.

— Сиди, маэстро, — бросил Энрике через плечо. — Тут ноги переломать — раз плюнуть. А так хоть обзор есть. Гляди, впитывай. Это тебе не скалы слушать.

Я глядел и впитывал.

Вот маленькая мастерская, втиснутая между пекарней и лавкой старьёвщика. Дверь распахнута настежь, внутри — темнота, прорезанная алым свечением горна. Мастер бил неуверенно, металл остывал быстрее, чем тот успевал придать ему форму. Из трубы валил желтоватый дым.

«Уголь дрянь, — отметил про себя. — Много серы. Сталь будет хрупкой».

Через полсотни шагов — ещё одна кузня. Здесь получше: навес, вывеска с подковой, двое подмастерьев. Но наковальня стояла слишком низко — кузнец горбился, тратя силы впустую. Его работа — дверные петли, разложенные на прилавке — была грубой. Заусенец на кромке, следы окалины. Успел заметить дефекты, пока проезжали очень близко.

Но тут же, буквально в пяти шагах от этой грязной дыры, из лавки со специями вышел человек. Бархатный камзол, цепь на шее, перстни на пальцах. Он брезгливо поджал губы, переступая через лужу нечистот, а за ним семенил слуга с резным ларцом.

Богатство и нищета тут тёрлись боками. Вывод напрашивался сам собой: деньги в городе есть. А вот хороших рук, способных сделать что-то сложнее кривого гвоздя, не хватает.

— Вон там, направо, — Энрике указал кнутом в проулок, откуда несло рыбой. — Рыбный рынок. Утром там не протолкнуться, зато тунца можно купить с руку толщиной за пару медяков. А дальше, видишь решётки на окнах? Квартал Менял. Туда лучше не соваться без нужды — обдерут как липку на курсе.

В его голосе звучала странная смесь гордости гида и горечи чужака — парень знал этот город, но город его не знал.

Мы ползли ещё минут десять. Постепенно толпа поредела, жилые дома сменились стенами складов. Запах еды и нечистот уступил место запаху смолы, мокрого дерева.

Повозка свернула в переулок и остановилась.

— Приехали, — объявил Энрике, спрыгивая на землю. — «Медный Якорь», как и просили. Злачное местечко, скажу я вам.

Я поднял голову. Таверна не выглядела приветливой. Двухэтажное здание из тёмного камня зажато между складом и какой-то заколоченной конторой. Окна первого этажа закрывали кованые решётки. Дверь с железными полосами и узким смотровым окошком. Над входом, на ржавом кронштейне, символ заведения — настоящий корабельный якорь, изъеденный временем и покрытый слоем зелёной окиси. Он раскачивался на ветру, издавая скрипучий звук. Из-за двери доносился гул.

Мы молча сгрузили вещи, мешки легли на грязную брусчатку.

Я подошёл к Энрике. Лицо парня было серым от пыли, но глаза горели азартом.

— Спасибо, Энрике, — сказал, протягивая тому несколько серебряных монет. — За дорогу.

Тот замялся, глядя на деньги.

— Да брось, маэстро. Староста уже заплатил…

— Это не от старосты, — я вложил монеты в ладонь. — Бери. В городе всё стоит денег.

Он кивнул, пряча серебро в карман.

— Береги себя, Энрике Моранти. И помни: азарт хорош, пока ты управляешь им, а не он тобой.

Энрике фыркнул, забираясь обратно на козлы. Сверху вниз парень казался неожиданно взрослым.

— Ты тоже не теряйся, Кай. И… — он натянул поводья, уже разворачивая лошадь, но вдруг обернулся. На лице мелькнула та самая мальчишеская улыбка. — Если встретишь на своём Железном Острове кого-нибудь, кто умеет ковать гарпуны для чудовищ… пришли его к нам, а?

Не успел ответить, Щегол щёлкнул языком, и повозка, гремя колёсами, покатилась прочь, растворяясь в лабиринте улиц. Последнее, что видел — прямая спина и рука, поднятая в прощальном жесте.

Я посмотрел на дверь таверны.

Ульф переступил с ноги на ногу.

— Кай? — тихо спросил великан. — Мы пришли?

Я поправил лямку мешка с инструментами.

— Да, брат. Мы пришли.

Глава 14

«Медный Якорь» встретил вонью. Стоило переступить порог, как запах прогорклого масла, прокисшего вина, рыбьей требухи и мужского пота ударил в нос. Глаза, привыкшие к яркому южному солнцу, с трудом различали детали в полумраке зала. Здесь царил сумрак, разрываемый лишь пятнами масляных ламп да редкими лучами света, пробивающимися сквозь решётки окон. Десятки глоток орали, смеялись и ругались одновременно.

Я замер у двери, давая зрению адаптироваться. Взгляд скользнул по столам. Моряки в тельняшках, грузчики с сальными волосами, какие-то мутные типы в капюшонах, сдвинутых на глаза.

— Тяни, Рыба, тяни! — заорали в углу.

Я повернулся на звук. Там, подвешенный к потолочной балке на толстом канате, раскачивался здоровенный детина. Мужик держался за канат одной рукой, а другой пытался опрокинуть кружку, не пролив ни капли, пока двое других толкали его, раскачивая, как маятник.

«Якорная цепь», — всплыло в памяти название портовой забавы. Проигравший платит за всех и висит, пока не выпьет. Верёвка истёрта, крюк в балке ржавый — того и гляди вылетит, и весельчак рухнет на стол, ломая хребет.

Взгляд метнулся дальше, просеивая толпу. Искал широкие плечи, седую шевелюру и усы, торчащие как пики. Короче, искал Брока — мало ли, может повезет. Столик у стены — нет, компания, играющая в кости — нет, барная стойка — нет. Брок любил шумные места, но его тут не было.

Я глянул на спутников.

Алекс стоял рядом, бледный, с поджатыми губами, ноздри раздувались. Ульф же, напротив, таращил глаза с детским восторгом. Великан задрал голову, разглядывая прибитую над стойкой гигантскую сушёную голову какой-то рыбы с разинутой зубастой пастью.

— Большая… — прошептал тот, толкнув меня локтем. — Кай, смотри, зубы как гвозди!

— Вижу, Ульф, — тихо ответил я. — Ничего не трогай. Ждите здесь, у входа.

Оставив их у двери, направился к барной стойке. Доски пола под ногами были липкими.

За стойкой стоял хозяин — крепкий мужик с каменным лицом, густыми седыми бакенбардами и взглядом человека, который видел в этой жизни всё — от шторма до поножовщины. Он монотонно протирал кружку серой тряпкой.

Я подошёл вплотную, положив ладони на столешницу. Трактирщик поднял тяжелый взгляд. Молча кивнул — мол, чего надо?

— День добрый, — сказал ровно. — Нам бы комнату до вечера, может, до утра. Отдохнуть с дороги и вещи бросить. Найдётся угол для троих?