Игры Ариев. Книга пятая (СИ) - Снегов Андрей

В зале нова воцарилась тишина. Я стоял над телом сводного брата, сжимая окровавленный меч, и чувствовал странную пустоту внутри. Не удовлетворение. Не радость. Не облегчение. Просто пустоту.

Громом среди ясного неба в тишине раздались одинокие аплодисменты.

Я резко обернулся на звук — и опешил. В ладоши хлопал князь Псковский. Хлопал и удовлетворенно улыбался, словно Всеволод был его врагом, а не родным сыном. Словно на его глазах не забили насмерть его собственную плоть и кровь.

Князь медленно подошел ко мне. Его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине зала. Он остановился рядом, бросив короткий взгляд на тело сына — равнодушный, бесстрастный, словно смотрел на дохлую крысу. Затем взял меня за руку — окровавленную, дрожащую, и поднял ее над головой.

— Олег Псковский — первый наследник апостольного Рода Псковских! — Князь обвел тяжелым взглядом гостей, и в этом взгляде была угроза, от которой у многих перехватило дыхание. — Прошу любить, жаловать и подчиняться!

Раздались аплодисменты. Сначала жидкие и робкие — несколько хлопков из разных концов зала. Затем громче. И еще громче. И вот уже весь зал дрожал от оглушительных оваций, словно я совершил великий подвиг, а не забил более слабого соперника.

Лицемеры. Все до единого. Но теперь они были моими лицемерами.

Князь Псковский наклонился ко мне и прошептал — так тихо, что услышать мог только я.

— Это был мой тебе подарок, сын!

Глава 15

Финальное шоу

Великий Новгород действительно велик — и размерами, и размахом, и той особой имперской аурой, которая ощущалась здесь в каждом камне. Столица Империи раскинулась вдоль берегов Волхова подобно драгоценному ожерелью, нанизанному на серебряную нить реки.

Заключительное представление нашего тура проходило здесь, у белокаменных кремлевских стен — в сердце Империи, под взглядами тысяч и тысяч зрителей, собравшихся на грандиозное зрелище.

Некоторые ученые не устают повторять, что прадед нынешнего князя Новгородского нанес огромный ущерб историческому наследию Империи, когда разрушил красные кирпичные стены древнего кремля и воздвиг на их месте новые — из белого известняка. Возможно, они правы в своих академических рассуждениях, но результат превзошел самые смелые ожидания даже записных скептиков.

Белокаменный кремль возвышался над площадью величественной громадой, его стены возносились к небу, а массивные башни с островерхими крышами, устремлялись в небо подобно исполинским стражам, молчаливо наблюдающим за копошащимися у их подножия людьми.

Площадь перед Кремлем была одета в темно-серый гранит, отшлифованный тысячами ног до зеркального блеска. Она раскинулась на добрую версту, способная вместить не менее ста тысяч человек, и сейчас была заполнена почти до отказа. Море голов колыхалось перед сценой, перекатываясь волнами от одного края к другому, и гул толпы напоминал шум прибоя — мощный и завораживающий.

В центре площади возвышался памятник Олегу Мудрому — основателю Империи, первому из Новгородских князей, объединившему разрозненные славянские земли под единой рукой. Бронзовый исполин в стоял на постаменте из черного мрамора, занеся меч над распростертой у его ног трехглавой Тварью. Три головы чудовища извивались в предсмертной агонии, три пасти разевались в беззвучном крике, а между острых, похожих на крылья лопаток, торчало древко копья.

Трехглавых Тварей никто из современников не встречал уже много столетий. Одни ученые полагали, что образ восходит к уже забытому Церберу — мифическому стражу подземного мира из древних легенд, предшествовавших эпохе Единого. Другие утверждали, что такие создания действительно существовали когда-то, во времена Великого Вторжения, и именно они были главной ударной силой Тварей в те далекие годы.

Впрочем, тысячи зрителей пришли сюда не ради исторических достопримечательностей, они хотели зрелища, и зрелище им обеспечивали.

Огромная сцена для нашего выступления была выстроена прямо у кремлевской стены. Ее освещали мощные прожекторы на телескопических мачтах. Они могли залить сцену светом ярче солнечного или погрузить ее в интимный полумрак в зависимости от драматургии момента. Звуковая аппаратура размещалась на отдельных помостах — колонки заставляли дрожать гранит под ногами зрителей и отчетливо слышать слова, шепотом произнесенные на сцене даже на дальних краях площади. Слева и справа от сцены были установлены огромные экраны, транслирующие происходящее на сцене в мельчайших деталях, так что даже стоящие в последних рядах могли разглядеть капли пота на лицах бойцов.

Все было организовано безупречно — как и положено в столице России, в городе, где живет сам Император.

Тур наконец-то подошел к концу. Две недели, показавшиеся мне бесконечностью и кратким мигом одноврменно, пролетели. Мы выступили на сценах одиннадцати столиц апостольных княжеств — от Пскова до Владимира, от Ростова до Рязани. Осталось последнее представление — в Великом Новгороде. Один выход на сцену. И одна ночь с Забавой.

Я стоял за сценой, скрытый от зрителей черным занавесом, и наблюдал за парнями и девчонками — победителями Игр, исполняющими танец с мечами. Они двигались по сцене подобно неоновым языкам пламени — быстрые, грациозные, смертоносно прекрасные. Их обнаженные клинки мелькали в свете прожекторов, оставляя в воздухе золотистые всполохи рунной силы. Девчонки крутили сальто, проносясь друг над другом в немыслимых пируэтах, парни отбивали их атаки с такой синхронностью, словно были связаны невидимыми нитями.

А я грустил. Грустил, отчетливо понимая, что в будущем буду считать прошедшие две недели самыми лучшими в моей жизни. Не потому, что все было идеально — я с трудом просыпался из-за усталости и всем сердцем ненавидел напыщенных апостольников, с которыми делил сцену.

Я упивался свободой, пусть и иллюзорная, ограниченная программой тура. А еще со мной была Забава. Ночами мир сжимался до размеров гостиничного номера, и в этом мире не было ни мести, ни интриг, ни крови — только мы двое.

Днем мы гуляли по столицам апостольных княжеств — как обычные туристы, как влюбленная пара, как люди, которые могут себе позволить роскошь не думать о завтрашнем дне. Мы коротали время в сувенирных лавках, где она со смехом примеряла смешные шапки и заставляла меня позировать с деревянными мечами. Мы сидели в уютных ресторанчиках и кафе, пробуя местную кухню и рассказывая друг другу о себе. Мы бродили по узким улочкам древних городов, держась за руки — просто потому, что могли. И целовались, не стесняясь прохожих.

Вечером мы выступали на сцене — каждый в своей роли. Она — прекрасная принцесса, томящаяся в плену чудовища. Я — отважный герой, приходящий на помощь. Банальный сценарий, затасканный до дыр тысячами повторений. Но толпе нравилось. Толпа ревела от восторга, когда я вонзал меч в очередную Тварь. Толпа взрывалась аплодисментами, когда Забава целовала меня в финале, прижимаясь всем телом и запрокидывая голову.

А ночью… Ночью мы самозабвенно занимались любовью. Без масок и ролей. Без зрителей и софитов. Мы любили друг друга до изнеможения и засыпали в объятиях друг друга только под утро, когда за окнами уже начинало светать. Ровное дыхание Забавы щекотало мне шею, и в эти минуты я чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что нам было отпущено всего две недели.

Сначала я уверял себя, что нас связывает только похоть. Это было удобное объяснение — простое, понятное, не требующее размышлений. Просто химия тел, животное влечение двух молодых здоровых организмов. Я повторял себе это вновь и вновь, ощущая возбуждение при каждом взгляде на Забаву — на ее точеную фигуру, на ее серые с черными искрами глаза, на ее губы, созданные для поцелуев.

Но вскоре понял, что это самообман.

То, что я чувствовал к ней, выходило далеко за рамки простого желания. Я скучал по ней, когда она была в соседней комнате. Я злился, когда другие мужчины смотрели на нее слишком долго. Я хотел защитить ее от всего мира, хотя прекрасно знал, что она способна защитить себя сама. Хотел делить с ней не только ночи, но и дни, и годы, и всю оставшуюся жизнь.