Системный Кузнец XVIII (СИ) - Мечников Ярослав

Торн перестал жевать. Алекс сидел у двери своего крыла с кружкой в руке и медленно опустил её на колено. Берта перевела взгляд на меня, задержала на мгновение и отвернулась к горну.

— Какого ещё упыря? — спросила Эйра. Пирог она держала над ладонью, собирая крошки. Голос звучал спокойно.

Марта обрадовалась, что принесла новость первой. Она подалась вперёд и снизила голос, хотя слышал весь двор.

— У Костницы нашли двоих. Могильщики яму приготовили для одного покойника, а родня пришла и увидела, что земля тронута. Закричали, мол, чужого к нашему подложили. Стали копать, а там двое мужчин лежат, сухие, как вобла на верёвке. Кожа к костям прилипла. Рядом оружие, сверху известью присыпано. Один могильщик будто бы разум потерял, второй до Серого Дома бежал и всё крестился. Теперь говорят, по ночам возле Взвоза ходит сушильщик. Людей досуха пьёт и в готовые могилы складывает.

Ульф замер с надкушенным пирогом у рта. Жевать он перестал. Глаза его ушли куда-то за моё плечо, к пустому месту возле ворот.

— Сушильщик? — переспросил Щепка, придвинувшись к великану. — Это человек?

— Люди разное бают, малый, — ответила Марта, прикрыв корзину полотенцем, словно от одного разговора пироги могли испортиться. — Кто говорит, упырь из Костяного Яра. Кто говорит, душегуб с чёрным колдовством. Старухи вспоминают сухоходцев, которые из могил прыгают и дыхание высасывают. В Заречье детей теперь после заката со дворов забирают. А там ребёнка обычно разве река домой загонит. Перепугались все.

На дворе стало слышно, как уголь потрескивает под золой. Ульф медленно опустил пирог. Торн смотрел в свою кружку. Алекс провёл большим пальцем по ободу и не поднял глаз. Берта занялась полотенцем на корзине, разглаживая складку, которая и так лежала ровно.

Марта оглядела нас и нахмурилась.

— Вы чего притихли? Тоже страх взял? — Она покачала головой и указала коркой на Торна. — Пепельный вон всё с синяками ходит, значит, драться умеет. Кай ваш крепкий, такого с дороги ещё сдвинь. А ты, Ульф, хоть башней вырос, душа у тебя мягкая. По Заречью пока не шатайся один, слышишь? Упырю всё равно, сколько в человеке мяса.

— Ульф слышит, — ответил великан глухо. Пирог он положил на колено и больше к нему не притронулся.

Марта принялась рассказывать, как помощница «Трёх Балок» запирала заднюю дверь на два засова и поставила кочергу возле кровати. Остальные понемногу вернулись к еде. Разговор уже не ожил. Ложки стукались о кружки, кто-то кашлянул от крошки. Каждый избегал смотреть прямо на меня, и это получалось слишком заметно.

Эйра стояла по другую сторону горна. Взгляд её сперва задержался на Ульфе, потом перешёл к Торну. Торн знал. Алекс тоже. Берта думаю тоже догадывалась. Все молчали вокруг одной пустоты, и Эйра по всей видимости складывала её края.

Наконец она посмотрела на меня.

Пирог в её руке остался целым.

* * *

Брок ждал в приёмной Дома Белых Ступ так долго, что успел выучить трещину на мраморной плите у сапога. Трещина начиналась возле стены, огибала ножку скамьи и уходила под дверь кабинета.

Дважды мимо проходили писцы с бумагами. Один привратник сменил другого. Брок несколько раз вставал, доходил до окна и возвращался, потому что плюнуть на белый пол всё-таки не решался. За такой плевок здесь, пожалуй, выставят счёт отдельной строкой.

Секретарь появился бесшумно. Светлый кафтан сидел на нём так ровно, будто человек весь день провёл на вешалке.

— Господин ловчий, — произнёс он, склоняя голову. — Магистр Северин Ольх с радостью вас примет. Он ожидал вашего визита.

— Ага, ожидал, — проворчал Брок, поднимаясь со скамьи. Усы дёрнулись вверх вместе с губой. — Потому и морозил меня в коридоре полдня. Радость копил, видать.

Секретарь сделал вид, что не услышал, и распахнул дверь.

Северин Ольх стоял у высокого стола спиной ко входу. На тёмном кафтане серебрилась ветка белого осовца. Немолодые волосы были гладко зачёсаны назад. Магистр держал над лампой тонкую серебряную лопаточку, прогревая её край, затем опустил инструмент в чашу с прозрачным раствором. Движения выходили точными, пальцы замирали именно там, где требовалось. Даже здороваясь, Ольх сперва вытер лопаточку тканью и уложил её в футляр.

Брок передал условия Кая без украшений. К кузнецу допускают лекаря Алекса, а остальные остаются во дворе. Сторож при мастере будет один. Любой дополнительный соглядатай положит конец работе ещё до осмотра оправы. Все решения по металлу Кай принимает сам и отвечает только за то, к чему его допустили.

Пока говорил, хотелось сплюнуть после каждого предложения. Ещё сильнее хотелось закончить дело и уйти из комнаты, где даже запах стоял учёный: белый осовец, воск на бумагах и слабая горечь лекарских составов. Посредничество раздражало. Брок привык выслеживать зверя, а здесь его заставляли носить слова между людьми, которые заранее готовили друг другу петлю.

Терпеть приходилось ради пацана. По лицу Кая у ворот было ясно: кузнец уже выбрал дорогу и теперь проверял, где под ней треснет настил. Если кто и сумеет вытащить его из Белых Ступ, когда дело покатится в пропасть, то человек, стоящий рядом. Броку хотелось оказаться этим человеком. Может, тогда шесть мёртвых «Калёных» перестанут приходить во сне хотя бы каждую вторую ночь. Он сам пока не понимал, какую плату сможет принести за сделанное. Участие в этой работе казалось первым медяком из слишком большого долга.

Ольх выслушал до конца и разгладил сухими пальцами край лежавшего перед ним листа.

— Условия приняты, — произнёс он с вежливой лёгкостью. — Лекарь войдёт вместе с мастером. Сторож один — вы. Как договорились. Другие люди Дома останутся за дверью рабочей комнаты, если кузнец не даст причины изменить порядок.

Брок ожидал торга. Подготовил ругань, прикинул, сколько раз придётся повторить про мёртвых мастеров и развалившуюся оправу, и лёгкое согласие заставило его насторожиться сильнее любого отказа.

— Тогда дело сладилось, — сказал он, медленно расправляя плечи. — Кай человек… благонадёжный. Слово понимает. За работу отвечает, и за него я тоже ручаюсь.

Ольх поднял глаза. Уголки губ дрогнули. Он отошёл от стола и прошёлся по кабинету, сцепив руки за спиной. Каблуки стучали по камню с одинаковым промежутком. У окна магистр повернул, вернулся и усмехнулся.

— Чего смеётесь? — Брок нахмурился и подался вперёд. — Я что-то шутовское сказал?

— Благонадёжный, — протянул он, пробуя слово. — Благонадёжность. Хорошее качество для мастера.

Ольх остановился возле кресла. Улыбка сохранилась, взгляд стал внимательнее.

— Однако в нашем деле сперва идёт работа. Благонадёжность рассматривают после, когда мастер уже показал, какую пользу способен принести.

Он сел и открыл другую папку. Верхний лист был серым, с печатью Серого Дома у края.

— Вы слышали о находке возле Костницы?

Брок не ответил.

— Двое мужчин, — продолжил Ольх, ведя пальцем по строке. — Практики. Тела лишены жизненного потока так полно, что дознаватели сперва приняли их за старую нежить. Оружие осталось в яме. Известь тоже. Убийца торопился либо считал, что могильщики не станут проверять готовое место. Эти люди были связаны с делами, которые интересовали наш Дом. Их исчезновение заметили раньше, чем нашли тела. У нас есть веские доводы предполагать что ваш благонадёжный друг — сделал это с ними.

Брок медленно провёл ладонью по усам. «Кузнец грёбаный», — подумал он с тяжёлой досадой. Вот что значит пустить ремесленника заметать следы. Охотник увёл бы тела к реке, снял оружие и оставил стае такую дорожку, что дознаватели через месяц искали бы в другом конце провинции.

— И чего вы от меня хотите? — спросил он хрипло.

— Сейчас я хочу только ясности, — ответил Ольх. Его сухие пальцы легли друг на друга. — Кузнец нужен у оправы. Поэтому Дом принимает его условия. А вот после работы может возникнуть вопрос благонадёжности, и тогда сторожу, то есть вам, придётся решить, перед кем он отвечает: перед человеком, за которым присматривает, либо перед теми, кто поручил ему присматривать.