Анастасия. Железная княжна (СИ) - Хайд Адель

Совет затянулся, и Тане уже казалось, что она и вовсе не попадёт на свидание, но когда она вернулась в имение, то в гостиной обнаружила Константина, который пил чай и просматривал россимскую прессу.

— Спасибо, что дождались, — улыбнулась Татьяна

Константина ещё на Совет не приглашали, сдерживало то, что по крови чужой, но брак с россимской княжной должен был убрать этот барьер.

— Что было на Совете? — спросил Константин

Татьяна поморщилась, вспоминая, то, как половина князей «горой» встала против реформ. Как разнервничалась Стася, а она Татьяна думала, что придётся активировать защиту, иначе бы от Совета ничего не осталось.

— Всё непросто, — коротко ответила Таня.

Константин, будто бы почувствовав, что Татьяна не желает об этом говорить, не стал дальше выспрашивать и они прошли на портальную площадку, которую Стася специально организовала подальше от дома, потому как сколько бы дядя Вилли ни дорабатывал порталы, проводившие через границы, шум от них всё равно оставался.

Через несколько мгновений Константин и Татьяна вышли на площадь старого ганзейского городка, который теперь входил в состав Лестросского княжества. Когда они подошли к воротам выставки, посетителей уже не пускали, ворота работали только на выход.

Татьяна удивилась, что ни её, ни Константина не узнали. Она нарочно убрала волосы, надела шляпку, скрывавшую половину лица, а Константин, вероятно, был для жителей бывшей ганзейской страны пока ещё малоузнаваем.

— К сожалению, мы с вами опоздали на выставку, — расстроенно сказал Константин. — Ничего страшного, — ответила Татьяна, улыбнувшись, — будет повод сходить ещё раз.

Константин оживился:

— Пойдёмте тогда пить кофе?

Они пошли по одной из узких улочек и зашли в первую попавшуюся кофейню. Татьяна вспомнила, как первый раз пошла пить кофе с Константином, когда думала, что он фотограф, а он считал, что она художница.

«Как-то странно всё получается, — подумала она, — то, что должно было нас объединить, сейчас каким-то странным образом нас разъединяет».

Она решилась рассказать ему правду, но нужно было как-то подвести к разговору, не ляпать же в лоб.

— Скажите, Константин, — начала Татьяна, — а как вы представляете нашу совместную жизнь?

Константин смутился:

— Ну и вопросы у вас, Татьяна Николаевна.

Мужчина задумался, и ответ его звучал искренне:

— Я считаю, что в совместной жизни главное, уважение и доверие.

— А как же любовь? — тихо спросила Татьяна.

Лицо Константина потемнело, он нахмурился.

— Что с вами? — спросила она.

— Вы затронули очень сложный вопрос, Татьяна Николаевна, — сказал Константин, — я бы хотел любить вас, и иногда мне даже кажется, что сердце моё откликается на вас. Но буду честен. В моём сердце живёт любовь к девушке, которая исчезла, словно её и не было никогда.

— А вы не пытались её искать? — прошептала Татьяна.

— Пытался, но её нет среди живых, — глухо сказал он.

— Почему вы так считаете?

Внутри у неё что-то затрепетало. Захотелось рассказать ему всё, но…

— Потому что, если бы она была жива, — ответил Константин, — я бы её нашёл. Я бы почувствовал её… нашёл бы по той незримой связи, что между нами образовалась.

Услышав это, желание Татьяны открыть ему правду исчезло. «То есть он сидит рядом со мной, говорит, что почувствовал бы… и не чувствует?» — подумала она.

— А откуда вы уверены, что смогли бы почувствовать? — задала она вопрос с дрожью в голосе.

— Я не знаю, откуда эта уверенность, — признался Константин и опустил голову, — но я знаю, что я бы смог.

Татьяну накрыла необъяснимая обида, и она вновь не сказала ему правду.

Настроение у неё испортилось, да и Константин после этого странного разговора будто бы отдалился, больше молчал. И, при прощании, когда Константин спросил, сможет ли она завтра пойти с ним на выставку тюльпанов, Татьяна отговорилась делами по Министерству образования, которое теперь курировала.

То, что дела можно было бы перенести, она ему не сказала.

Глава 39

Никита Урусов

Никита стоял у окна палаты, там за окном был незнакомый ему мир, в котором он странным образом заменил другого Никиту Урусова.

Он знал, что доктора готовят его к выписке, и за ним должен приехать брат.

«Какой он? Такой же, как был там, в той жизни, откуда я исчез?» — подумал Никита.

Дверь распахнулась.

— Иван, — выдохнул он.

— Никитка! — радостно крикнул Иван, и братья обнялись.

— Ну и напугал ты нас, — сказал Иван, а Никита, держась за руку брата, будто не мог поверить, в то, что счастье ему привалило, что он снова может обнять брата, а не смотреть на него сквозь хрустальную толщу скалы в кремлёвской стене, где брат навсегда застыл, перекрыв своим телом взрыв. А вот так, живой, тёплый и родной Ванька рядом.

— Как же я по тебе соскучился, брат, — прошептал Никита.

— Да ладно, ты-то соскучился... — усмехнулся Иван, — продрых ведь весь месяц.

И он улыбнулся той самой знакомой Никите улыбкой, которую тот уже не надеялся увидеть.

— Ну что, брат, поедем домой, что ли?

— Да, — кивнул Никита, — ты знаешь, брат, половину не помню… Расскажешь по дороге?

Иван посерьёзнел, улыбка сошла с его лица.

— Всё плохо, Никита, но расскажу, что знаю, конечно. Только вот последнее, то, из-за чего, я думаю, тебя и взорвали… Этого я не знаю. Ты же как раз ко мне ехал, чтобы рассказать.

Братья вышли из палаты. В коридоре больницы было полно охраны. Никита удивлённо присвистнул:

— Ого! Целая армия.

— А что делать? Род без головы оставить нельзя, у тебя теперь тоже такая будет, если не больше, — отозвался Иван.

Так они и прошли, окружённые живым щитом, до выхода из больницы. Пока шли к выходу Иван снова улыбнулся:

—Ну брат, ты нас разорил, знаешь, что, оказывается, в этой больнице, во время последнего исследования ты всё оборудование пожёг.

— Да я не нарочно, — смущённо сказал Никита, который так до конца и не разобрался в принципах работы этого оборудования.

Иван внимательно посмотрел на Никиту, и, будто бы прислушавшись к чему-то сказал:

— Ты теперь, похоже, посильнее меня будешь, брат, — и добавил словно бы в шутку, — может, тебе род возглавить?

— Э, нет, — покачал головой Никита, — мне под твоим руководством надёжнее.

Он уже понял, что и здесь его брат такой же, как и был, спокойный, уравновешенный, взвешивающий каждое своё решение, каждое слово. Преданный роду.

— А как семья? — спросил Никита.

И с облегчением услышал в ответ, что и здесь у Ивана жена Анна Андреевна, в девичестве Голицына. И детишек тоже двое.

— Ой, по племяшкам я тоже соскучился, — сказал Никита.

— Сейчас всех увидишь. Аня уже обед приготовила, ждёт тебя, — лицо Ивана словно бы посветлело, когда он говорил о жене.

— А отец с матерью? — спросил Никита, — что с ними?

— Да, брат, крепко тебя приложило, — Иван снова помрачнел, — раз не помнишь, что отец с матерью погибли. Тебе тогда ещё восемнадцати не было. А мне пришлось род возглавить.

— Запамятовал я, — тихо ответил Никита.

— Да ничего, брат. Так-то смотрю, вроде соображаешь. Хуже было бы, если бы вообще не очнулся, — сказал Иван и, остановившись, снова обнял брата, которого думал, что уже потерял.

И Никита тоже не мог наглядеться на родное лицо.

Они вышли на улицу. Перед больницей стояло несколько огромных чёрных автомобилей каплевидной формы. У Никиты расширились глаза, он такого вообще никогда не видел.

Дверцы автомобиля с лёгким шипением отъехали вверх.

«Словно крылья распахнулись,» — подумал Никита, забираясь внутрь пахнущего кожей салона.

— Теперь только на бронированных ездим, — сказал Иван, — такие даже взрыв переживут.

— А что, не порталами? — удивлённо произнёс Никита.

— Так порталы в столице уже лет десять не работают, — пояснил брат.