Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Арсалан резко повернулся ко мне. Я видела его удивление, но с жаром продолжала:

— Это ведь не просто нагромождение мешков! Если сделать горлышко слишком широким, поток не наберёт нужной силы. Если слишком узким — вода начнёт разрушать берега выше по течению! От точности исполнения зависит не только успех всего дела, но и жизни людей, которые будут там работать! Позвольте мне быть там!

Увлечённая своей идеей, я не заметила, как на лице падишаха промелькнуло удивление, а затем и недовольство. Его брови взметнулись вверх, предвещая бурю. Голос мужа, ещё минуту назад казавшийся мягким, теперь стал холодным.

— Ты понимаешь, о чём просишь, Нала-бегум?! Женщина за пределами дворца в окружении мужчин! Ты забываешь о приличиях, о правилах, что установлены веками! Ни одной из моих женщин такое даже в голову не пришло бы!

— Все ваши женщины — лишь куклы, Повелитель. Они заботятся лишь о нарядах, желают как можно вкуснее поесть и собрать побольше сплетен, завидуя друг другу! Они видят лишь стены гарема, а не мир за ними!

Едва эти слова сорвались с моих губ, как я поняла всю их ужасную дерзость. Я перешла черту, которую не смела пересекать ни одна обитательница гарема. Лицо падишаха потемнело от гнева. Его глаза стали похожи на два уголька, в которых медленно разгоралось пламя. Я замолчала, чувствуя, как кровь отливает от лица, а потом тихо сказала, опустив взгляд:

— Простите меня, Повелитель.

Но было поздно.

— Ты забыла, с кем говоришь, Нала-бегум? — процедил Арсалан сквозь зубы. — Всё имеет свои границы, даже моя доброта и терпение. И я вижу, что ты не раскаиваешься в своих словах. Твои глаза говорят мне об этом. Иди к себе. Немедленно.

Его голос был таким ледяным и требующим беспрекословного повиновения, что я поняла: спорить бессмысленно. Можно было сделать ещё хуже. В моих глазах, наверное, и правда не было истинного раскаяния, а лишь досада на собственную несдержанность и жгучее желание быть там, где решалась судьба земель. Скрепя сердце, поклонилась, чувствуя, как невысказанные слова жгут горло. Не смея больше поднять глаз, поспешно вышла из кабинета.

В свои покои я почти влетела, обуреваемая яростью, смешанной с обидой. Мне хотелось на кого-нибудь накричать, выплеснуть гнев. Но разве кто-то должен страдать от моих эмоций? Служанки, словно почувствовав моё состояние, одна за другой выскользнули за двери.

Да, я прекрасно понимала, что слова, сорвавшиеся с моих губ, были не просто дерзкими, а почти кощунственными для этого мира. Я перешла все мыслимые и немыслимые границы. Но вместе с этим пониманием росло и жгучее чувство несправедливости. Как бы я ни старалась вписаться, принять эти вековые устои, внутренний мир бунтовал. Руки сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. Предстоит ещё много работы над своим характером. Моя гордость, прямолинейность, желание действовать и влиять на происходящее — все эти сильные стороны в прежней жизни здесь могли обернуться против меня. И всё может закончиться очень плохо. Падишах умён, проницателен и, что самое важное, умел слушать дельные советы. Муж начинал видеть во мне нечто большее, чем просто гаремную жену. Но пользоваться этой благосклонностью, наглея и преступая все правила, было опасно.

— Нужно затолкать свою гордость как можно глубже, — прошептала я, прислонившись лбом к прохладной стене.

Пока что. Это было не признанием поражения, а стратегическим отступлением. Чтобы достигнуть своих целей и что-то изменить в этом мире, мне придётся научиться играть по чужим правилам.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, всё ещё волнами пробегающую по телу. Сейчас не время для слабости. С каждым выдохом я словно выталкивала из себя остатки обиды и раздражения, собирая волю в кулак. Когда раздался стук в дверь, я уже была в своём обычном состоянии.

— Войдите!

В комнату вошёл Далат-хан. Его обычно невозмутимое лицо сейчас было необычайно оживлённым, а глаза возбуждённо горели.

— Госпожа! Я принёс новость! И боюсь, она не очень приятная… — переведя дыхание, сообщил евнух.

«Господи, что ещё?!» — пронеслось в моей голове. Но лицо оставалось спокойным.

— Говори.

Далат-хан сделал глубокий вдох и продолжил, понизив голос до шёпота:

— В гарем привезли новую девушку, госпожа. Она принадлежала племени кочевников, которые недавно напали на западные земли. Наш Повелитель привёз её после победы. Зовут девушку Ишани, она очень красива. Но дикая, как пойманная в степи газель! Её взгляд полон страха! Чувствую, мы натерпимся с ней, пока научим дворцовым манерам и приличиям! Девчонка шарахается от любого прикосновения, — евнух снова сделал паузу, оценивая мою реакцию, а затем добавил: — Госпожа, если вы хотите, то можете взглянуть на неё.

У меня невольно сжалось сердце. Что ж, это было закономерно и неизбежно. Гарем и так кишел женщинами. Наивно было бы думать, что они не посещают покои падишаха, что его внимание принадлежит только мне одной. Глупо питать такие иллюзии. Да, это неприятно. Очень неприятно. Но тут нужно либо принять этот уклад, либо зарывать себя заживо, сходя с ума от ревности.

Сначала я хотела отказаться от предложения Далат-хана. Зачем лишний раз травмировать себя? Но потом меня словно подтолкнула какая-то неведомая сила. Почему бы и нет? Это ведь не просто любопытство, а скорее необходимость. Оценить, так сказать, масштабы опасности. Понять, с чем или кем придётся иметь дело. Нужно владеть информацией, чтобы быть готовой ко всему.

— Я взгляну на эту девушку. Проводи меня, — ответила я, направляясь к двери. Евнух поспешил за мной.

Мы вошли в главный зал гарема и остановились у резной ширмы, которая отделяла небольшой закуток от места, где обычно собирались наложницы. Её тонкие узоры позволяли всё видеть, не будучи замеченными. Далат-хан указал взглядом на хрупкую фигурку.

— Вот она, госпожа. В зелёном платье.

Девушка сидела в самом дальнем углу, прижавшись спиной к стене, словно пыталась слиться с ней и исчезнуть. Она и впрямь была невероятно привлекательной: тонкие черты лица, изящный изгиб бровей, полные губы, густые волосы, заплетённые в две косы. Девушка посмотрела на ширму, словно чувствуя, что за ней наблюдают, и мне стало не по себе от её больших глаз. В них плескалась такая глубокая, невыносимая внутренняя боль… От всего облика Ишани веяло отчаянием. Это был не просто страх, а ужас загнанного зверя. Пленница страдала, и это страдание, казалось, искажало всю природную красоту. В её тёмных глазах отражалась вся бездонная пропасть одиночества и дикого, неукротимого желания свободы.

Меня охватила острая жалость. Я смотрела на Ишани и вспоминала своё появлении в совершенно чужом для себя мире. Но разница была в том, что в теле юной Налини жила взрослая женщина. Благодаря своей силе духа я смогла адаптироваться, найти опору, даже бросить вызов. А эта девушка, казалось, была просто сломлена. У меня вдруг появилось острое желание протянуть руку, поддержать, хоть чем-то облегчить страдания этой несчастной.

Не раздумывая ни секунды, я вышла из-за ширмы. Наложницы мигом замолкли. Они кланялись мне, провожая удивлёнными взглядами, но я не обращала на это внимания. Мой взгляд был прикован к хрупкой фигурке в углу.

Глава 39

Стараясь не делать резких движений, я опустилась рядом с Ишани. Девушка тут же сжалась, втягивая голову в плечи, а её глаза настороженно уставились на меня.

— Не бойся меня, — ласково произнесла я. — Я не причиню тебе зла…

Ишани следила за мной с таким выражением лица, будто собиралась сорваться с места в любую минуту. Я осторожно потянулась к девушке, чтобы погладить её по плечу, но тут в руке Ишани блеснул тонкий изогнутый нож для фруктов. Движение дикарки было молниеносным. Я не успела даже осознать, что произошло, как острая боль пронзила запястье. Кровь моментально пропитала края моей тонкой шали, и я подняла недоумённый взгляд на Ишани. В её глазах по-прежнему плескался страх, но теперь в них появилось почти безумное отчаяние. Девушка замерла, сжимая нож, её грудь тяжело вздымалась.