Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

В гареме воцарилась гробовая тишина. Наблюдающие за этой сценой наложницы тоже испуганно замерли. Стоявшие неподалёку евнухи бросились к нам. В одно мгновение они выхватили у Ишани нож. А она, придя в себя, начала отчаянно сопротивляться, пытаясь вырваться из крепких рук. Девушка надрывно кричала, и эти полные животной паники крики заставляли моё сердце болезненно сжиматься. Наложницы отводили глаза, не в силах смотреть на боль и безысходность, рвущиеся наружу.

Рядом со мной опустился на колени Далат-хан. Он был испуган не меньше остальных.

— О, Небеса, зачем вы подошли к ней, госпожа?! Эта ужасная девица, как зверь! Разве я не говорил вам быть осторожнее с ней?! Пойдёмте, пойдёмте же! Я отведу вас в покои и немедленно приведу вашего лекаря!

Вайдья появился сразу же. Он тщательно промыл рану, наложил на неё охлаждающие компрессы из целебных трав и ловко обмотал раненую руку чистой повязкой. Боль немного отступила, оставив после себя лишь ноющую пульсацию. Далат-хан всё это время стоял рядом. Его взгляд не отрывался от меня ни на секунду. В нём читалась смесь облегчения от того, что рана оказалась неглубокой, и страх. Происшествие грозило неприятными последствиями.

— Что теперь ожидает Ишани? — спросила я, понимая, что наказание обязательно будет.

Далат-хан тяжело вздохнул.

— Нападение на супругу Повелителя, госпожа, равносильно покушению на честь и достоинство всего двора. А значит, и на самого падишаха. Дикарку ждёт самая суровая кара. Пожизненное заключение в тёмной башне, где она будет лишена света солнца. Возможно, продажа в рабство далеко за пределы империи… Всё зависит от воли Аллаха и Повелителя. Если падишах будет в дурном расположении духа, её жизнь может оборваться очень быстро... Наш император в таких делах несгибаем и, осмелюсь сказать, жесток. Для него порядок и уважение к законам двора превыше всего. Любое посягательство на них воспринимается как личное оскорбление, как вызов его власти. Он не терпит подобных вольностей. Однажды, ещё до вашего приезда, одна из наложниц в приступе ревности бросила украшение в лицо другой. Казалось бы, пустяк, обычная женская стычка. Но Повелитель, узнав об этом, приказал немедленно продать её в отдалённые провинции. Она умоляла о прощении, клялась, что была не в себе от любви… Но решение императора было непреклонным. Он сказал тогда: «Дворец — не базар. Каждая женщина здесь должна помнить о своём месте и достоинстве, иначе порядок рассыплется, как песок». Воля Повелителя — закон, и нет ничего, что могло бы её изменить, когда речь заходит о нарушении правил. Император не прощает таких вещей.

Арсалан открывался мне с совершенно другой, незнакомой стороны. До этого я видела в нём властного, но справедливого правителя, человека, способного на страсть и даже на некую снисходительность. Но этот Арсалан, о котором говорил Далат-хан, несгибаемый, жестокий, беспощадный к тем, кто осмеливается нарушить установленный им порядок, был пугающе чужим. Он был похож хищника, который только казался спящим, но в любой момент мог выпустить свои когти. Это был не тот Арсалан, который внимательно слушал мои инженерные предложения, который так заботливо укрывал мою голову шалью... Я вдруг снова почувствовала себя маленькой песчинкой в огромном неумолимом мире, где правила диктуются железной волей одного человека. И этот человек был моим мужем. Эта мысль вызывала странное, жуткое ощущение, словно я находилась рядом с могучим, но непредсказуемым вулканом.

Но я не была готова к тому, чтобы из-за моей попытки проявить сострадание пострадала юная девушка. Перед внутренним взором стояли её глаза, полные первобытного страха. Ишани выросла в совершенно других условиях. Там, где каждый день — это борьба за выживание. Её агрессия была криком о помощи, последней отчаянной попыткой защититься в мире, который, должно быть, казался ей враждебным и непонятным.

«Могла ли я поступить иначе? Могла ли я быть более осторожной? Или же моё милосердие было наивностью?». Эти вопросы жгли меня изнутри. Теперь девушка должна будет заплатить за свой поступок самую страшную цену. Стоило только представить, что моя царапина может стать причиной гибели или ужасных страданий этой испуганной девочки, мне становилось невыносимо горько.

Внезапно, нарушая гнетущую тишину, раздался стук в дверь. На пороге появился молодой евнух, склонившись в почтительном поклоне. На секунду он поднял взгляд на Далат-хана.

— Почтенный, вас ожидает генерал Тарик. Он сказал, что это срочно.

Далат-хан широко распахнул глаза. На его лице отразилось искреннее удивление.

— Меня? — переспросил он, словно не веря своим ушам. — Зачем?!

— Я не знаю, почтенный.

Далат-хан немного испуганно поклонился мне, а затем поспешил выйти из покоев. Я же отвернулась к окну, размышляя над сложившейся ситуацией. Как мне поступить? Как спасти Ишани от гнева Повелителя и не навлечь этот гнев на себя?

Не прекращающийся ливень ещё больше омрачал мои мысли.

Через некоторое время, видя моё состояние, Фатима подошла ближе и, опустившись у ног на пол, утешающее проговорила:

— Вы не должны терзать себя. Девушка сама навлекла на себя беду. Никто не может безнаказанно поднять руку на жену падишаха. Законы дворца строги, но справедливы.

Я хотела было возразить, но в дверь снова постучали, и вошёл Далат-хан. Его взгляд был полон искреннего замешательства. В руках евнух держал небольшой, аккуратно свёрнутый узел из грубой ткани.

— Госпожа… Вы должны тайно покинуть дворец. Это приказ Повелителя.

Я сначала ничего не поняла. Совсем. Недоумение сменилось почти абсурдной мыслью: «Неужели меня изгоняют за перепалку с падишахом? Ну нет… это даже для него чересчур.». Служанки тоже выглядели испуганными.

Тем временем, словно осознав, что его слова прозвучали слишком пугающе, Далат-хан поспешно продолжил, разворачивая принесённый узел:

— Это мужская одежда. Нала-бегум, Повелитель ждёт вас у канала, где идут работы. Вас будет сопровождать туда генерал Тарик.

Мой несгибаемый падишах приказывает мне, своей жене в мужском обличье, тайком явиться к каналу? Он никогда бы не пошёл на такой шаг, если бы не произошло что-то из ряда вон выходящее. Осознание доверия, оказанного мне, женщине, воодушевило меня. Это был, по сути, молчаливый жест признания. Но какой ценой? Должно быть, ситуация действительно критическая, раз Повелитель готов пойти на такие беспрецедентные меры.

Служанки замерли от услышанного. Зейнаб даже прикрыла рот рукой, а Фатима с придыханием протянула:

— О, Аллах…

Далат-хан приблизился к девушкам и угрожающе поводил указательным пальцем перед их носами.

— Если хоть слово слетит с ваших языков, я лично выдерну их щипцами! Быстро помогите госпоже переодеться! Шевелитесь!

Служанки тут же бросились выполнять распоряжение. Они отвели меня за ширму и принялись суетливо снимать шёлковые одеяния. Потом Зейнаб плотно перетянула мою грудь широкими полосами мягкой ткани, чтобы скрыть женственные очертания. Затем меня одели в просторные шаровары из грубого плотного хлопка тёмного цвета и в длинную свободную рубаху, доходящую почти до колен. Следом пришла очередь длинного халата с косым бортом, который запахивался слева направо и подпоясывался широким кушаком. На голову мне намотали небольшую чалму из чёрной ткани, к которой прикрепили большой прямоугольный отрез ткани, закрывающий нижнюю часть лица. В этот момент я вспомнила, как Фатима как-то рассказывала мне о таких нюансах придворной жизни, когда при некоторых обстоятельствах требовалось закрывать лицо. «Такой обычай позволяет не выдать себя ни улыбкой, ни страхом». Это был способ слиться с толпой, стать невидимкой, когда это нужно, или скрыть эмоции.

Мы с Далат-ханом покинули покои. Он повёл меня не по знакомым парадным галереям, а по запутанным полутёмным коридорам, которые, казалось, тянулись бесконечно. Эти узкие проходы, скрытые за тайными дверями, были мне неизвестны. Воздух здесь был спёртый, тяжёлый, пахнущий сыростью. Наконец мы остановились перед неприметной дверью, искусно замаскированной под часть стены. Далат-хан бесшумно отодвинул тяжёлый засов, встроенный в камень, и в лицо ударил порыв свежего воздуха. Яркий отблеск молнии на мгновение ослепил, а потом передо мной открылся мир, залитый потоками воды. Я шагнула за порог и сразу увидела под кроной раскидистого дерева высокого мужчину. Его черты были словно выточены из мрамора: высокий лоб, прямой нос с лёгкой горбинкой, выразительные тёмные глаза, аккуратно подстриженная бородка. Суровости генералу придавали плотно сжатые губы. Рядом с ним, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, стояли две великолепные лошади. Одна была цвета воронова крыла, вторая — буланая, светло-золотистая, с тёмным хвостом и гривой. Обе были породистыми, с тонкими ногами и мощными крупами. Генерал Тарик слегка склонил голову в почтительном поклоне и решительно произнёс: