Зрение у меня поплыло, а разум отказался принимать услышанное, но минуту спустя картина мира снова стала чёткой.
— Ты сделал это… Когда? Зачем?
Рейвен тоже приподнялся, опираясь на локоть, и движение это оказалось стремительнее, чем я ожидала.
— Потому что я видел, как ты пела. Не голосом, а всей душой. Не говори, что ты не опасалась, что возвращаться окажется некуда.
В комнате было тепло, но меня всё равно пробрал озноб, и я подтянула одеяло выше.
— Опасалась, конечно же. Директор Эржен непростой человек. Я бы не назвала его плохим или бессердечным, но всё же он уволил нескольких безмерно талантливых актрис, когда им исполнилось больше сорока лет. Они могли бы петь. Могли бы блистать в других ролях. Но он счёл, что это будет смотреться плохо, потому что зрители помнят их в образах юных красавиц. Королевский театр не прощает слабостей и не может ждать, а я уехала так неожиданно и так надолго…
Тёплая, — слишком тёплая для человеческой, — ладонь легла на мою щеку, и я, умолкла, поняв, что не смогу больше вымолвить ни слова.
Вернон обнял меня, вынуждая лечь на спину, и не терпящим возражений жестом отбросил одеяло в ноги, укрывая и согревая собой.
— Я предполагал, что ты разозлишься на столь бесцеремонное вмешательство. Ты ведь готова без раздумий просить за других, но не желаешь, чтобы за тебя просили.
В таком положении мне не оставалось ничего другого, кроме как смотреть ему в глаза, и я почти забыла как дышать, не замечая и не помня ничего, кроме них.
— Вернон…
За его имя я цеплялась, как за последнюю соломинку, связующую меня с действительностью, в которой были нормы приличий, театр, необходимость заботиться о себе самой.
Рейвен улыбнулся в ответ коротко, но ласково, открыто, по-настоящему.
— Я не хочу, чтобы ты чего бы то ни было боялась. Есть чувства много более прекрасные, чем страх.
Он не пытался привести в пример ни одно из них, но в бесконечно глубокой зелени ярче вспыхнули золотые молнии.
Растерянность? Удивление? Загнанность?
Не позволяя ему сказать ничего, о чем он мог бы потом пожалеть, — то, чего он не понимал, не хотел или не был готов, — я поцеловала первой, несильно прикусила его нижнюю губу.
— Спасибо.
Зная, что я не приму ни его денег, ни его покровительства, предложенных после того, как я осталась без наследства, Рейвен сделал больше, чем можно было вообразить, — позаботился о моей карьере в Королевском театре на годы вперёд. Не так, как заботились о подобном облеченные властью благодетели актрис, выставляя любовную связь с конкретной женщиной напоказ, а изящно, с мастерски выверенной долей уважения и без возможности для директора Эржена оспорить его просьбу.
Соратница и советница графа Рейвена, Черного дракона и приятельствующего с королём губернатора, — много, много больше, чем очередная чья бы то ни было протеже.
Рейвен замер, будто забыл ответить на мой поцелуй.
Он в самом деле не ждал от меня благодарности, а я не настаивала на ней, проводя губами по его шее к плечу, поглаживая плечи кончиками пальцев.
Именно сейчас, когда я ласкала его, моё собственное тело отозвалось особенно ярко, так, как я никогда не предположила бы. Разум снова заволокло туманом, и так просто и приятно оказалось привлечь его ближе, провести коленом по его бедру, будоража, недвусмысленно приглашая.
Показалось мне, или Вернон действительно тихо застонал, опуская голову мне на грудь, я уже не хотела разбираться.
Секундная боль, пронзившая меня вчера, осталась лишь мимолетным воспоминанием, ещё одним моментом, привязавшим меня к нему крепче, чем мне хотелось бы.
Теперь осталось только предвкушение. А ещё — щемящая радость от того, как трогательно он спешил и сдерживал себя одновременно.
Всего несколько коротких ласковых поцелуев, — в плечо, под рёбрами, в самый низ живота, чтобы у меня перехватило дыхание, — и он снова оказался во мне.
Я подалась навстречу инстинктивно, и тут же изумлённо охнула от удовольствия, такого неожиданного, яркого, выметающего из головы все опасения и мысли.
В этот второй за сегодня раз Рейвен не разглядывал меня, не боялся напугать излишним напором. Он словно потерялся в происходящем, двигаясь ритмично, не слишком быстро, но так, что мне не оставалось ничего иного, кроме как цепляться за его плечо в отчаянном жесте доверия или страсти…
Отдалённо, будто со стороны я услышала собственный низкий стон. Его имя, вдруг прозвучавшее в моём исполнении отчаянно непристойно.
Время растянулось в вечность, свернулось в кольцо, и казалось, мы застыли в нём, в этом разделённом на двоих порыве и взаимной нежности, взявшейся как будто из ниоткуда.
Еще не восстановив дыхание после, я сползла на простыне ниже и прижалась губами к его груди так, чтобы его сердце билось прямо под этим поцелуем, и, зажмурившись, услышала, как он тоже выдыхает, — медленно и с очевидным облегчением.
Глава 30
День, когда я…
Спешно отправляясь в Мейвен, я могла думать лишь о том, чтобы не оказалось поздно. И всё равно какая-то часть меня ждала, что поездка домой превратится в мучение.
Барон Хейден не провожал меня в столицу, а, отпуская, будто обвинял в том, что мне потребовалось туда ехать. Письма от родителей были сухими и редкими, содержащиеся в них ответы на мои вопросы, — сдержанными, как если бы я, отделившись от них, стала абсолютно посторонним человеком.
Живя в столице, я не испытывала ностальгии по родным местам и не скучала по людям, среди которых прошли мои детство и юность.
Быть может, потому что моя новая жизнь нравилась мне гораздо больше.
Быть может, причина заключалась в том, что прошлое состояло преимущественно из запретов, требований и ограничений.
Так или иначе я не могла представить, чтобы время, проведенное в Мейвене, может доставить мне радость.
И тем не менее это было именно так. Следующая неделя превратилась для меня в красивую, наполненную нежностью и волшебством сказку.
Рейвен заключил с провинцией сделку о покупке Иглы, и поступившие от него в казну деньги сразу же были направлены в дело. До сих пор косившиеся на губернатора-дракона с опаской горожане заметно приободрились и начали проявлять живой интерес к предстоящей работе по восстановлению замка.
Часть необходимых материалов Альберт заказал в столице, часть — местным мастерам.
В одну из поездок он взял несколько расшитых местным кружевом рубашек, а в Мейвен вернулся не только с деньгами, но и с шестью заказами для кружевниц Мелиссы.
Я узнала об этом от него, когда мы коротали вечер за чаем в ожидании графа, а на следующий день из мастерской прислали для меня пирожные и букет маргариток.
Казалось, что жизнь в городе, да и в провинции в целом, начинала налаживаться, и мне бы следовало порадоваться происходящему, вот только я, к собственному удивлению, оказалась для этого слишком занята.
Дел во Дворце Правосудия не стало меньше, и Вернон через раз возвращался домой заполночь, но я нашла определённое удовольствие в том, чтобы дожидаться его в столовой, в саду или, отбросив последние приличия, прямо в спальне.
Пару раз мы даже выбрались на вечерние прогулки, чтобы пройтись вдвоем по лугу над рекой или в тени старых лип, растущих вдоль ведущей к лесу дороги.
Почти не нуждаясь в словах, мы мало разговаривали, понимая друг друга с полувзгляда, с одного короткого, подаренного почти украдкой поцелуя.
И от каждого из этих прикосновений у меня предательски кружилась голова.
Я упустила момент, в который научилась различать его шаги на лестнице, узнавая их из тысячи. Момент, в который его голос стал для меня роднее собственного.
Это можно, да, наверное, и нужно было бы назвать безумием без конца и края, но, позволив себе поддаться ему, я хотела пройти этот путь до конца. Узнать, правду ли писали в прочитанных мною книгах о том, что подобное может завершиться лишь болью, которую трудно пережить. Правда ли, что эта боль неминуемо изменит меня, сделает лучше, умнее, смелее.
