Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Князя обокрали этой ночью, — хан не повысил голоса. — Деньги исчезли как раз к моему приезду. Поразительное совпадение.

Выслушав, Великий князь не согласился и не возразил. Лицо у него при этом не сделалось ни каменным, ни насмешливым, и глаз он не отвёл.

Подтвердить значило сказать хану в лицо, что деньги, предназначенные семьям погибших воинов, забрал Платонов, а отвечают на такое в степи кровью. Отрицать значило соврать человеку, который всё уже понял, и это оскорбление тяжелее кражи. Хану нарочно оставили выход: пока Платонов не признал кражу вслух, можно было не требовать возмездия.

Ловить в дельте стало нечего. С нанимателем он покончил сам меньше часа назад, казна стояла пустая, и взять вторую половину платы больше не с кого.

Уйти он всё-таки не мог, и дело было не в деньгах.

Память о главе Жуза в степи умещается в одну строку, но слова для неё выбирает не он. За него это сделают те, чьи сыновья и отцы не вернулись из теснины. Они припомнят ему всех погибших и невыплаченную половину жалованья, а о семистах возвращённых телах скажут, что хан унижением выпросил их у врага. Уйти сегодня значило на грядущие века остаться в памяти потомков ханом, который повёл роды на чужую войну, обещая сородичам богатства и славу, а вернулся побеждёнными.

Этого он боялся сильнее любого боя и вслух не сказал бы никогда.

Победить в этой войне степь не могла, и хан довёл эту мысль до конца, не смягчая её. За четыре дня он убедился, что войско Платонова устроено иначе, чем армии, с которыми Орда сражалась прежде. Залпы по площади уничтожали духов быстрее, чем маги успевали облечь новых в телесные оболочки. Ночной налёт обошёлся ему множеством убитых и частью обоза, а русских не удалось оттеснить ни на шаг. Одного мага степняки одолевать умеют: его обходят, наваливаются числом и атакуют поочерёдно, не давая восстановить силы. Против такого войска ни один из этих приёмов не годился.

Ещё об одном хан не сказал бы никому. В теснине духи кончились, и дальше воевать пришлось бы людьми, а гибли бы среди них первыми те, кто этих духов и поднимал. Жертвовать людьми степь соглашалась только в Гон, а он наступит в свой срок, и отложить его нельзя ни на год. Значит, каждый лишний день этой войны отнимал у Жуза тех, кому через восемнадцать лет предстояло защищать Твердыню. Сколько ещё магов можно потерять, не поставив её оборону под угрозу, знал только хан.

Оставалось последнее соображение, и для хана оно было важнее всех прочих.

Он задолжал человеку, стоявшему перед ним. Наниматель был мёртв, и оправдать войну прежним обязательством хан уже не мог. Продолжить войну хан мог лишь ценой собственной чести. В степи знали, как назвать человека, ответившего ударом на добро. Уйти значило оставить павших соратников без возмездия. В обоих случаях перед ним лежал тупик.

Абулхаир молчал, не видя достойного выхода.

— Что скажете, хан? — спросил Платонов.

Тот не ответил.

Великий князь вопроса не повторил и торопить не стал. Оба стояли на пыльной дороге между городом и русскими позициями, и молчание это тянулось дольше, чем весь разговор до него.

Головы первыми вскинули в окопах.

С северо-востока на дельту шла птица. Размах её крыльев достигал ста метров, и от горизонта до осадных линий она не махнула ими ни разу: шла ровно и тяжело, как идёт по большой воде гружёная баржа. Никакого звука она не издавала. Лучи низкого солнца падали на неё сбоку и проходили насквозь, отчего в небе она казалась не чёрным силуэтом, а густым тёмно-красным пятном с медленно ворочавшимися внутри тёмными жилами. Этот цвет хан узнал: позапрошлой ночью таким светом горело полнеба над степью. Тогда он принял это за зарево пожара.

С кромки крыла срывались редкие капли и до земли не долетали: рассыпались в воздухе тёплой розовой пылью, которая оседала на плечах и лицах людей под пролетающим существом. Ближний нукер вытер щёку и растерянно посмотрел на ладонь. Птица над ними вся состояла из крови, и кровь та ещё не остыла.

Тень её накрыла разом и русские окопы, и степняков на дороге, и на этой полосе земли померк солнечный свет. Что делать с такой громадиной, никто не знал, и люди медлили: артиллеристы на гряде не трогали орудий, нукеры не тянулись к карабинам. Астрахань затаила дыхание и смотрела вверх.

Давление нарастало, и первыми ему поддались слабые. Пехотинцы в ближних окопах садились на дно, кто-то осел лицом в землю, у многих сразу пошла носом кровь. Хан смотрел на одного из них и не поверил глазам: сорвавшаяся с губы капля полетела вверх. Нукеры за его спиной удержались в сёдлах, хотя кони под ними приседали и мотали головами. Сам он судорожно сглотнул, прежде чем успел это осознать.

Плечи у Платонова не опустились.

Птица пошла на снижение, не сбавляя скорости. Крылья она сложила уже над самой землёй, беззвучно, и легла между окопами и ханским отрядом, накрыв дорогу от обочины до обочины. Пыль из-под неё не поднялась, земля под копытами не дрогнула. Кони пошли боком от навалившегося давления.

С невиданного существа сошёл человек.

Вокруг двигались все: нукеры разворачивали коней, солдаты Платонова в окопах приподнимались и снова оседали, кто-то уже опустился на четвереньки. Старик стоял неподвижно и смотрел на них с лёгкой досадой оторванного от дела человека, вышедшего поглядеть, что за шум. Он явно не считал собравшихся угрозой, и это пугало хана сильнее самой громадной птицы.

У старика было длинное узкое лицо. Щёки запали, и крупный костистый нос резко выдавался вперёд. Глубокие складки спускались от его крыльев к подбородку. Белые брови разрослись и торчали козырьком над глубоко посаженными тёмными глазами, что на таком бледном лице казались почти чёрными. Взгляд его подолгу задерживался на чём-нибудь одном и не метался по сторонам. Тонкие губы были спокойно сомкнуты. Выбрит он был так гладко, словно совсем недавно отложил бритву.

К хану он пошёл неторопливо, ступая на всю стопу и совсем не глядя под ноги, хотя старики обычно следят за каждым шагом. Жестов не делал, правая рука висела свободно, а левой он прижимал к боку холщовый свёрток. Ростом он оказался выше хана на полголовы, и Абулхаир это отметил, потому что людей выше себя встречал редко.

Возраст свой старик не прятал. Он сохранил крепкое сложение, хотя все, кого хан видел в степи, к этим летам ссыхались. Держался прямо, лишь слегка наклоняя голову вперёд. Кожа была вся в складках, а на виске истончилась настолько, что сквозь неё просвечивала жила; на кистях выступали сухожилия. Коротко стриженные белые волосы поредели равномерно, без проплешин.

И всё же старость обошлась с ним странно, нарушив собственные правила.

Кожа не приобрела обычного для глубокой дряхлости серо-жёлтого оттенка. Белки выглядывали чистые, без желтизны. Не нашлось ни пятен на руках, ни лопнувших жилок на щеках и на носу. Губы, ногти и кончики пальцев были такими же бледными, как лицо. Абулхаир привык следить за чужими руками и дольше всего смотрел на пальцы старика: они не дрожали. Глаза его не слезились, хотя после полёта на ветру хан ожидал увидеть покрасневшие веки.

На ладонях не было мозолей от поводьев и рукояти жезла, на кистях не осталось ни рубца, ни следа от сбитых костяшек. Предводитель Младшего жуза посмотрел на отменные сапоги для верховой езды и на кобуру у бедра, за годы обмявшуюся под магический жезл. Снаряжение явно служило давно, а руки выглядели так, будто старик лет сорок ничего в них не держал.

На старике был тёмный сюртук из тяжёлого сукна, наглухо застёгнутый под горло, с золотым шитьём по обшлагам. Такие не носили уже два поколения. Сюртук был рассчитан на иной климат, но в астраханской духоте старик не потел. Ни колец, ни драгоценных камней на нём не оказалось: ничего из того, что носят люди высокого положения.

Дорога не оставила на нём никаких следов. Пыль на сукне не осела, на коленях не легло ни одного залома, воротник оставался свежим, лицо не обветрилось, губы не высохли. Хан жил среди людей, от которых пахло их работой: конём, дымом, овчиной и оружейным маслом. От этого человека не пахло ничем.