Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Раиса собрала листки, а Матвей вернул себе человеческий облик. Через то же слуховое окно они выбрались на крышу пристройки. Вниз испанца он снёс сам, и всю дорогу до мостков тот не сказал ни слова, что было хуже любой его болтовни.

Лодки подошли к воротам в начале шестого. Раиса вывела тень на воду и держала её всё время, пока трое уходили наружу мимо входящих. Фонаря с башни на этот раз не опускали: над дельтой светало, и воду у ворот было видно без него, поэтому Лихачёвой пришлось особенно постараться, чтобы их не заметили.

В шестом часу утра трое поднялись на свой берег, в камышах, в двух километрах ниже плацдарма.

Астраханский князь в это время спал и видел сон, в котором огромный дракон заглядывал в окно его тронного зала. Правитель уже был готов вскочить, чтобы поразить его смертоносной магией, но обнаружил, что на троне он сидит в одном исподнем, а собравшиеся дворяне хохочут и тыкают в него пальцем.

Дворяне во сне смеялись преждевременно: до полудня оставалось ещё шесть часов.

Глава 13

Абулхаир-хан выехал до жары.

По суше к Астрахани вела одна дорога под контролем сил Платонов. Вчера по ней прошли его нукеры, и их было ровно столько, сколько разрешили русские. Степняки явились в назначенный час, не взяли с собой ни одного ствола и не задержались на чужой земле ни на минуту дольше положенного. Уговор соблюли все до единого. Значит, пропустят и сегодня.

Орда осталась в степи. Хана сопровождали полторы сотни соратников, и для боя с войском Платонова этого бы не хватило, а потому никто не принял бы их за угрозу.

Первый русский пост миновали на рассвете. Пехотинцы у обочины опустили стволы к земле и проводили конных внимательными взглядами. Через полкилометра дорогу охранял второй пост, за поворотом стоял третий. Остановиться никто не потребовал: бойцы Платонова пропускали их намеренно.

Началось всё позавчера, с пленного.

Молодого казаха с перебитой ключицей русские подлечили и отпустили в степь на его же коне. Вернули его фактически даром. Он привёз приглашение: приезжайте и забирайте своих павших. Ни цены, ни встречного требования при этом не назвали.

Первым делом хан стал искать подвох.

Степняки за своих мёртвых платят охотнее, чем за живых. Пленный ещё может сбежать, а о его обмене можно договориться позже. Погибшего нужно похоронить на родной земле, иначе весь род ослабнет, когда придёт Волна. Тот, кто приехал за телами, не может вернуться с пустыми руками и вынужден принять любую цену. Значит, русские назовут её уже на месте, когда отказаться будет невозможно.

Выслушать требование должен он сам: посланцу в такую минуту пришлось бы либо пообещать от имени хана всё, что потребуют, либо вернуться без тел и навлечь на себя позор. Абулхаир отправил человека уточнить условия, но ответ остался прежним, слово в слово.

В ночь после боя нукер по имени Даулет просил у хана два десятка человек, чтобы прорваться за протоки и забрать тела, и получил отказ. В лагере ждали, что хан поручит это дело именно ему.

Однако вчера за погибшими отправился сам хан и оружия с собой не взял: так он выражал русским уважение и демонстрировал мирные намерения. Даулет ехал рядом.

Теперь, у второго поста, молодой нукер из приближённых хана, поравнявшись с русскими, плюнул в их сторону.

Хан молча хлестнул его плетью по спине на глазах у всех.

— Думаешь, ты унизил их? Ты лишь показал, какого человека я держу возле себя, — сказал он, когда отъехали. — Твой позор теперь делить всему роду.

О плевке на постах непременно расскажут, и по выходке одного нукера будут судить обо всей степи. Потому хан и обязан был отреагировать.

Вчерашний день Абулхаир помнил по часам.

Пласт солончака снимали двое, и к полудню, когда он подъехал, работа шла к концу. Даулет потратил бы на разбор завала всю ночь под пулями и лишился бы своих двадцати человек, а геоманты Платонова играючи справились магией.

Силу Платонова хан уже испытал на себе в теснине, поэтому за работой почти не следил. Смотрел он на то, как обошлись с погибшими.

Тела подняли на поверхность и уложили рядами, головами в одну сторону. Магов, которых отличил бы всякий, оставили среди прочих, ничем не выделяя: делить чужих мёртвых по тому, за кого можно больше получить, русские не стали. Никого из павших не обобрали в поисках трофеев. Ничего не потребовали и здесь, на месте, где хан и ждал, что назовут истинную цену.

Погибших, как могли опознавали, по экипировке, поясам и ножнам: двое суток под солончаком и в заваленных проходах обезобразили их лица. Хан вслух называл имена тех, кого помнил живыми, чтобы ближники их записали.

Тогума хан отправил домой первым. До заката его увезли вместе с сотней сородичей. Обряда над ним не совершали и речей не произносили: время на это найдётся на земле его рода, а не на чужом берегу.

О людях Абулхаир судил по тому, как они обходятся с мёртвыми, и делал это не по мягкости сердца: положение обязывало. Перед предками всех родов Жуза отвечал он, поэтому участь каждого, кто остался лежать в чужой земле, касалась его лично.

Союзники объяснялись с ним через наёмного барона, платить обещали чужими деньгами, а астраханский князь кричал про трусов. За четыре дня один лишь Платонов повёл себя с ним как истинный правитель и благородный человек, и с ним же хан вёл войну. Судьба жестока… О силе противника он знал и раньше. Теперь хан увидел, как Платонов обходится с побеждёнными, когда никто не может заставить его считаться с ними. Великий князь не считал, что победителю всё дозволено. В этом человеке хан признавал себе равного.

Тёплого чувства благодарности хан не испытывал, поскольку за всякое добро он считал себя обязанным отплатить, а цену определял по степному обычаю: за кровь платят кровью, за невесту дают калым, за нанесённую обиду полагается кун — то, что славяне называют вирой, и её размер знает каждый мальчишка. Отданное рано или поздно возвращают сторицей.

Впрочем чем отплатить за такую услугу, хан не знал. Отказаться он не мог: мёртвых уже увезли на родные земли. Сделать вид, что ничего не случилось, тоже нельзя: его люди всё видели. Значит, он оставался должен, и должен человеку, против которого сегодня же продолжит сражаться.

Слово Орда дала до войны и половину денег взяла тогда же. После разговора в тронном зале хан больше не верил нанимателю, но от своего слова не отказывался: если вторую половину выплатят, Младший жуз доведёт войну до конца. Получив деньги, степь условий не меняет.

Вадбольский задолжал Орде золото, и этот долг можно было погасить деньгами. Хан остался должен Платонову, и монеты, которой можно отплатить за такое, в степи не чеканят. Одно другому не мешало, и смешивать эти обязательства не следовало. О своём долге хан не сказал ни Даулету, ни Адилю, ни Исфандеяру и не собирался. Пока Абулхаир молчал, он сам решал, чем и когда отплатить Платонову, без советчиков и свидетелей.

Посты остались позади. Из марева поднялись городские стены.

Степных всадников барон фон Редерн увидел с надвратной башни раньше, чем о них доложили.

К городу они ехали шагом со стороны русских позиций, растянувшись по сухой дороге в два ряда. Заводных коней они не вели, обоза за ними не шло. Воевать так не ходят.

Все сухопутные подступы к городу Платонов держал с первого дня осады. Полторы сотни конных миновали его позиции и вышли к воротам, не потеряв ни одного человека и не сделав ни одного выстрела. Само собой так не выходит: их пропустили, и приказать это мог только Платонов.

Открыть ворота велел сам Вадбольский.

Князь знал, что ультиматум истекает сегодня, ждал этого дня и, судя по всему, собирался рассчитаться.

Миновав ворота, нукеры направились по улицам к резиденции. Вторая рота Псов расположилась на перекрёстке у соляных складов, и Освальд, спустившись с башни, прошёл между солдатами. Бойцы сидели на ящиках и на каменных ступенях, держа оружие между колен, и смотрели, как мимо проезжают верхом чужие всадники. Дальше, у поворота на площадь, стояли янычары. Один из чаушей отвёл своих на два шага к стене, освобождая дорогу. У самой резиденции сидели человек восемь из отряда Мартеля; при появлении барона не поднялся ни один.