Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Подняв чемоданчик обеими руками и не наклоняя его, Раиса запомнила то, что осталось под ним: матовый прямоугольный след на лаке, а у правого переднего угла засохший потёк воска. Обратно она шла в такт дыханию спящего: делала шаг, пока он выдыхал, и замирала на вдохе.

В буфетной Лихачёва вынула из чемоданчика скрижаль, и Хоакин, сняв перчатки, накрыл её ладонями.

— Тише, — попросил он через минуту. — Пожалуйста, тише. Их тут сотни.

Князь часто менял код, и скрижаль хранила следы множества разных движений. Отпечатки лежали слоями, как страницы в книге, и узнать среди них последний можно было только по свежести. Хоакин перебирал их вслепую, отбрасывая один за другим. Через двадцать минут у него пошла кровь из носа; вытерев её тыльной стороной ладони, он так и не открыл глаз.

— Первый… нет, старый. Табаком пахнет, а он бросил… Дальше. Большой палец сверху, три пальца снизу, крышку держит левой… Нажим короткий, короткий, длинный… пауза… она на него сердится, он оборачивается, это неделю назад…

— Хоакин. Мне нужен только последний.

— Ищу.

Нужный отпечаток Хоакин нашёл через сорок минут. Всё это время Раиса могла лишь ждать и записывать за ним. Она сидела напротив при свече, заносила на листки всё подряд, а потом вычёркивала половину. Цифры определялись не сразу. Хоакин называл, куда ложились пальцы и сколько длилась пауза, Раиса сверяла названное место с раскладкой знаков на скрижали и выписывала знак за знаком, а по паузам разделяла нажатия, иначе два одинаковых подряд слились бы в одно.

— Двенадцать знаков, — сказала она. — Три сомнительных.

— Значит, я хорош на три четверти, — отозвался Хоакин, не поднимая головы от стола. — В моём ремесле это зовётся безупречной репутацией.

Со второй попытки скрижаль открылась.

Кристаллический экран тускло засветился, на нём появились ровные строки мелких букв. Раиса редко пользовалась Эфирнетом и всегда прибегала к чужой помощи, поэтому нужный раздел нашла не сразу. Счетов у Вадбольского оказалось одиннадцать, два из них пустые. Объединив средства с девяти счетов в один перевод, она отправила всё разом в Актау, на номер, который дали ей с вечера. Дальнейшие переводы ложились на человека Коршунова.

В ожидании подтверждения она девять минут просидела неподвижно, глядя, как в углу экрана поворачивается и поворачивается тонкий синий кружок.

В четвёртом часу утра остаток на последнем счёте сменился нулём.

Хоакин оторвал голову от стола и посмотрел на экран.

— Никогда прежде не разорял княжество до завтрака, — сказал он. — Всю жизнь полагал, что для этого надо родиться князем.

После этого он уронил голову обратно на стол и больше не шевелился. Раиса уложила скрижаль в чемоданчик и пошла наверх, где Матвей продолжал следить за коридором.

В спальне всё оставалось по-прежнему. Князь спал, лампы горели. Ладонь его всё так же лежала у края кровати. Раиса поставила чемоданчик на столик, довернула его на четверть пальца и чуть подвинула, совместив края дна с запомненными отметинами.

Караул во дворце сменили в четыре, и новый часовой ходил по коридору чаще прежнего. Дважды они с Матвеем пережидали его в непроницаемом мраке стенной ниши, теряя драгоценные минуты.

За Хоакином они спустились в начале пятого и едва не попались.

Дверь буфетной стояла открытой, внутри горел чужой свет. За углями истопник ходил сюда каждое утро и никого застать не рассчитывал. Теперь он стоял посреди комнаты с лампой и пустым ведром и смотрел на незнакомца, сидевшего за столом над исписанными листками. Хоакин был бледен, под носом у него засохла кровь, а на рукаве виднелись бурые пятна.

Раиса с Матвеем остановились в темноте под лестницей, в двух шагах от двери.

Матвей перенёс вес на левую ногу.

Раиса взяла мужа за локоть. Она знала это движение и то, чем оно кончается: шею Матвей ломал тихо, и без её вмешательства истопнику оставалось жить полторы секунды. На миг Лихачёва и сама захотела того же, и знакомое облегчение поднялось у неё в груди тёплой волной.

Тело нашли бы ещё до рассвета, и во дворце начался бы обыск. Узнав, что в дом проник убийца, мнительный князь проверил бы свои ценности, а заодно и банковские счета. Он обнаружил бы пропажу за несколько часов до расчёта с кредиторами и успел бы попросить отсрочку, сославшись на ночное нападение. Тогда вся их работа рассыпалась бы как карточный домик. Убить старика было самым простым из всего, что они делали этой ночью, и единственным, чего они не могли себе позволить.

Локтя она не отпустила.

Хоакин к этой минуте уже говорил.

— Ради всего святого, любезнейший, не кричите, — произнёс он голосом человека, которому решительно нечего скрывать. — И лампу в лицо не суйте. У меня и без того в глазах двоится.

— Вы кто таков? — истопник ведра не опустил.

— Офицер, — Хоакин тронул собственный рукав, показывая добротную тёмную ткань. — Ратная компания «Железные псы». Роту вам знать незачем, — высокомерно добавил он. — Diablos, ну что за ночь!..

— Немец, стало быть.

— Немец, — с достоинством подтвердил Хоакин. — Qué desgracia. Вы бы видели, что делалось в соседнем коридоре полчаса назад.

— А чего делалось? — не сдержал любопытства слуга.

Дальше всё пошло само.

По словам Хоакина выходило, что в одном из коридоров высокопоставленный янычар из тех, что стоят на башне, прижал к стене девушку из прислуги и слова «нет» слышать не желал.

— Это к Машке, что ли полез? — истопник наконец поставил ведро. — Она вертихвостка, вечно задом вертит перед господами. Я ей сколько раз говорил вести себя скромнее.

— До неё самой, — обрадовался Хоакин. — Мария, да. Хотя, признаться, мне в ту минуту было не до имён.

Он сообщил, что вступился за красавицу и что янычар получил трёпку, которую будет вспоминать до конца службы.

Подняв лампу повыше, истопник молча оглядел его сверху донизу. Ростом ибериец был средний, телом жилистый, а о недавней драке говорила только засохшая под носом кровь.

— Вы, сударь, его⁈

— Я.

— Янычара?

— Янычара.

— Хм.

— Любезнейший, — Хоакин вздохнул и поднял правую руку ладонью кверху. — Ростом я и вправду не вышел. В остальном же…

Сведя пальцы и поведя ими в воздухе, он выговорил что-то длинное, гортанное и совершенно бессмысленное, глядя при этом в потолок с видом человека, который сейчас, к глубокому своему сожалению, что-нибудь подожжёт.

Истопник отступил на шаг и замахал свободной рукой.

— Не надо! Не надо, сударь, верю я, верю!

— Как вам будет угодно, — Хоакин опустил ладонь с явным сожалением.

В темноте под лестницей Матвей снова перенёс вес на правую ногу.

Разговор пошёл легче. Хоакин объяснил, что зашёл сюда перевести дух, потому что после драки его мутит, а ему ещё нужно доложить обо всём самому барону фон Редерну. Слова «el barón» он произнёс трижды и один раз добавил «madre de Dios». Ни одно из этих слов немецким не было. Истопник иностранных языков не знал и на слух их не различал, поэтому испанская божба сошла за немецкую без единой заминки.

— Вы посидите, сударь, — сказал он наконец. — Я вам водички принесу. Ишь как вам досталось. А Машке я завтра ещё раз всё выскажу.

— Скажите непременно, — согласился Хоакин.

Старик поднял ведро и пошёл за водой, а путь его лежал мимо лестницы. Раиса укрылась в тени под лестницей, а Матвей в мгновение ока обернулся тёмным котом. Истопник, проходя, покосился на него, шикнул и шага не сбавил.

Вернувшись, он поставил кружку на край стола, набрал углей и вышел, притворив за собой дверь бережно, чтобы не потревожить раненого героя.

Караулы во дворце удвоили и набрали в них людей, чьи семьи в городе на виду. Всех троих чуть не обнаружил старик с ведром, который никого не искал и ничего не охранял.

Хоакин отпил полкружки воды и приоткрыл дверь. Только теперь он почувствовал, как его трясёт.

— К тому, что меня убьют, я был готов с вечера, — сказал он в темноту под лестницей. — К тому, что мне принесут попить, готов не был.