Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

На перекрёстках к патрульным жались бабы с корзинами, согнанные с рыбных рядов и торговавшие теперь с рук. Рыба поднялась в цене втрое, хлеб вдвое, а соль подорожать не успела и просто исчезла. Горожане смотрели на своих защитников с каждым днём всё неприязненнее, и князь, проезжая мимо пустых рядов, впервые за всё правление поймал себя на желании опустить занавеску.

Посланец хана явился на закате. Добирался он водой, потому что посуху к городу было уже не пройти.

Князь принял его в зале при свидетелях, потому что, отослав их, выдал бы свой страх перед разговором. Представителем Младшего жуза оказался знакомый Вадбольскому Исфандеяр, сухой мужчина лет сорока, говоривший за племенное объединение Алимулов. Прибыл он с тремя сопровождающими, оружие которых осталось у дверей. Поклон его вышел символическим настолько, что походил на грубость, а по-русски он заговорил чисто.

— Абулхаир-хан велел передать князю Вадбольскому следующее, — начал он. — Вторую половину оговорённой платы Младший жуз ждёт завтра пополудни в полном объёме. Хан велел прибавить, что не хочет утруждать князя счётом. Поэтому, если князь не успеет приготовить деньги, после полудня Абулхаир-хан пришлёт своих нукеров, и они избавят князя от хлопот — сосчитают причитающееся Орде сами, — угроза в словах Исфандеяра читалась прямо несмотря на весь мёд, маскирующий отраву.

В зале никто не пошевелился. Февзи-ага стоял у левой колонны с лицом человека, которого чужая тяжба не касается. Мартель смотрел не на посланца, а на князя.

— Город в осаде, — Вадбольский оторвал ладонь от подлокотника. — Сейчас не время для ультиматумов.

— Хан считает иначе. Наши люди воюют за вас, князь, и вправе ждать, что вы тоже выполните договор. Хан уже объявил родам, когда они получат плату. Просить их повременить, пока они продолжают рисковать жизнью, он не намерен.

Голоса посланец не повысил ни на одном слове и от себя ничего не добавил. Прислали его известить, а не договариваться, и торговаться он не собирался. По тому, как ровно он держался, выходило, что решение принято давно, не здесь и обсуждению не подлежит. Через минуту Исфандеяр поклонился ещё раз, так же коротко, и вышел.

Дверь за ним затворили, и стало слышно, как на площади меняется караул.

Сроки в этом зале всегда назначал Вадбольский. Должники приходили, объясняли причины задержки и, попросив неделю, получали три дня; как выглядит человек, с которого завтра начнут взыскивать долг силой, он знал наизусть. Теперь такой срок назвали ему самому.

Деньги у него были, и завтра он их отдаст. Другого выхода не осталось, а следом за казахами придут за своим и прочие наёмники. Впереди оставалась ночь, и только ею князь в этой войне ещё распоряжался сам.

Сведения о положении дел в осаждённом городе Коршунов передал мне в восьмом часу вечера, и главным в этом докладе оказался срок.

— Порт своё отработал, Ваше Высочество, и быстрее, чем я обещал, — говорил Родион по магофону, и слышно его было так, будто он стоял у меня за плечом. — Расклад такой. Жузу заплатили половину ещё до войны, до всякой высадки, а остальное обещали в день, когда отряды встанут в дельте. Войска прибыли, но второй половины обещанного они не увидели.

— Это я знаю.

— Верно, но слушайте дальше. Сегодня на закате ханский посланец назвал Вадбольскому крайний срок. Завтра до полудня. Свидетелей там было столько, что молва уже ходит по городу.

Я посмотрел на живую карту, на кольцо своих позиций, на четыре янычарских значка по стенам и на степной значок в паре часов от дельты. Двое суток я искал, что у противника подломится первым, и всё это время смотрел не туда: оценивал запасы и снабжение, считал людей. Слабое место коалиции оказалось не в обозах, а в деньгах. Досады я не испытал. Пришло короткое и очень чистое облегчение, какое бывает, когда в тёмной комнате наконец нащупываешь дверь.

Собрать у карты генерала Буйносов-Ростовского, Лихачёву с Крестовским и Хоакина Велу я велел немедленно, а Коршунову приказал оставаться на связи. Я выдернул психометриста от Стрельцов заранее. До этого вечера его помощь ограничивалась чтением вещей пленных степняков.

Подошли они за десять минут. Афанасий Петрович встал напротив меня, Раиса с мужем у края постамента, Хоакин чуть позади них, разглядывая пьедестал Живой картографии с откровенным интересом человека, впервые допущенного к столь дорогому артефакту.

— У Вадбольского горят сроки, — начал я. — Завтра к полудню он должен заплатить Орде. Если платит, коалиция держится, и нам придётся решать вопрос со штурмом иным образом. Если не платит, его армия начинает разваливаться сама, и помогать ей в этом нам не придётся. Значит, работа на эту ночь у нас одна: сделать так, чтобы платить ему было нечем.

— Золото у него в городе, — генерал не отвёл глаз от карты, — а город под барьером.

— Родион, объясни ему про деньги.

— Слушаюсь. Тут, Афанасий Петрович, вот какая арифметика. Столько золота разом ни в одном княжеском подвале не лежит, и у Вадбольского тоже, а даже если бы лежало, через наши окопы, ядрёна-матрёна, его к хану не довезёшь. Казна Астрахани — это счёт в банке. Платить князь будет переводом.

— Степняки берут переводом?.. — удивлённый Буйносов-Ростовский наконец оторвался от карты.

— Степняки, Афанасий Петрович, во всём прочем живут дедовским обычаем, а деньги держат в Бухаре и Самарканде, причём давно. Всю казну за собой по степи возить хлопотно, вот и пользуются банками. В Бухаре считают лучше всех к востоку от Каспия, в Самарканде не замораживают вклады из-за чужих войн, а каганатским соседям хан не доверил бы и хромого коня.

Генерал посмотрел на меня, будто проверяя, не смеются ли над ним. Я не улыбнулся.

— Завтра до полудня князь должен отправить перевод, — закончил Коршунов, — но даже ему банк не позволит перевести больше, чем есть на счету. Если денег там не окажется, хан ничего не получит, и осада тут ни при чём.

— Дальше про доступ, — сказал я.

— Распорядиться счётом можно только со скрижали, а скрижаль у князя своя, — продолжил Коршунов. — Кодов он, по всему, не доверяет ни управляющему, ни родне, ни бумаге, а держит их в памяти. Лежит скрижаль в плоском чемоданчике, чемоданчик он от себя не отпускает ни днём, ни ночью, и другого пути к его деньгам во всей Астрахани нет. Только охрану дворца он после высадки усилил, караульных там вдвое против прежнего, и тихо войти туда будет непросто.

— Верно, — подытожил я. — Поэтому партию придётся разыграть в три хода. Чемоданчик забирают, добывают доступ и опустошают счёт, а до рассвета возвращают вещь на место.

На Раису с мужем я при этом посмотрел мельком, потому что объяснять им такую работу было незачем. Весной тем же макаром они вынули живого князя Мамлеева из охраняемого дворца и ушли, никого в доме не разбудив.

Вела поднял голову.

— Ваше Высочество, позвольте сразу, чтобы потом не вышло недоразумения, — сказал он, и вся куртуазность из его голоса ушла. О работе ибериец говорил сухо и коротко. — Кодов я не прочитаю. Чисел вещи не хранят. Я читаю не числа, а эмоции и движения. Ваш князь набирает свой код каждый раз одинаково, причём нервничая, потому что боится ошибиться, и вещь это движение помнит. Я его увижу и опишу вслух. В цифры его переведёт тот, кто будет сидеть рядом и записывать.

— Записывать буду я, — Раиса даже не повернула головы.

— Тогда мне понадобится свет, стол и час без чужих разговоров.

— Ночь у вас целиком, — ответил я. — Ни минутой больше: в начале шестого от ворот уходят лодки.

Возражать он не стал.

— Теперь о возврате, и это важнее самой кражи. Пустую казну князь должен обнаружить завтра перед самым расчётом, при кредиторах. Узнает раньше, и до полудня успеет поднять шум: свалит пропажу на банк, потребует розыска и выпросит у хана отсрочку. Отсрочка нам не нужна. Значит, до полудня его не должно насторожить ничто, и к утру чемоданчик должен стоять на своём месте, в том же положении, в каком его брали.