Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— А проводки? — спросил Буйносов-Ростовский. — Он же увидит, куда ушло.

— Он увидит один перевод, Афанасий Петрович, — отозвался Коршунов. — Со счёта князя всё уходит одной суммой в Восточный каганат, на имя человека, которого не существует. Дальше распоряжается уже мой человек: он следит за тем счётом и ждёт поступления, а как деньги придут, разведёт их по восемнадцати счетам, и ни один из них никуда не ведёт. Лихачёвой про них знать незачем, да и доступа к ним у неё всё равно не будет.

— В Каганат… — генерал поморщился.

— Там многие прячут, Афанасий Петрович. В Актау деньги приходят со всего региона, и приход туда не говорит ни о ком конкретном. Если князь назовёт Каганат, он назовёт воров вообще, а с воров вообще ни хан, ни аги ничего не возьмут.

Подумав, генерал задал второй вопрос, которого я от него и ждал.

— Не оставить ли там чужое имя? Пусть думает на Меровинга или на Хорезмийский султана.

— Нет. И это важнее всего прочего, поэтому объясню. Ложный след даст ему виноватого. С этим именем он выйдет завтра к хану и к агам и попросит отсрочки. В том зале заговорят уже не о неуплате, а о чужом вмешательстве в их войну. Обокраденный должник и разорившийся должник — не одно и то же: у первого деньги были и ещё могут найтись, у второго их нет и не предвидится. Первому дадут неделю на поиски, а второго бросят. Эта отсрочка лишит смысла всё, что мы сделаем этой ночью. Пусть ему будет не на кого сослаться. Тогда ему придётся убеждать кредиторов в своей честности, а верить ему они перестали в тот вечер, когда он назвал их трусами и отказался платить.

Хоакин коротко и недобро усмехнулся.

— В Бильбао я видел человека, которому нечем было подтвердить правду, Ваше Высочество. Его вдёрнули при мне. Ногами он дрыгал смешно, да не очень долго…

— Условия такие, — сказал я, и это было последнее, что им следовало услышать. — Ни князя, ни его охраны мы не трогаем и пальцем, и по городу не бьём вовсе. Аккуратно забираем деньги и уходим. Всё остальное с Вадбольским сделают те, кого он нанял.

Раиса шагнула вперёд и посмотрела на карту города.

— Как мы войдём? Барьер мне не пройти. Вы его взломаете, Ваше Высочество?

— Не потребуется. Войдёте воротами.

Я тронул пальцем место, где Кутум уходил под городскую стену.

— Две ночи подряд Астрахань выпускала оттуда лодки. Четыре, по шесть гребцов, без огней. Ходят смотреть, что мы делаем на воде, потому что со стен нашего берега им не видно. Мои наблюдатели считали их обе ночи: уходят перед полуночью, возвращаются под утро. И туда, и обратно для них поднимают решётку, а купол над воротами на это время разводят.

— Значит, обе дороги против них, — Раиса свела брови. — Внутрь, пока они выходят, наружу, пока возвращаются. Ни там, ни там за лодку не зацепишься.

— Верно, пойдёте сами. Другого пути ни внутрь, ни наружу у вас не будет.

Матвей за её плечом шевельнулся, и я понял, что он собирается сказать, раньше, чем он открыл рот.

— С нами пойдёт человек, который не умеет плавать, — выговорил метаморф. — Вела на мне.

Ибериец попытался возразить, что плавает он отменно, но его не слушали.

— На тебе, — согласился я.

Больше вопросов ко мне не возникло.

Вода в протоке была тёплой сверху и ледяной уже на глубине локтя, и за два часа ожидания Раиса перестала чувствовать пальцы.

Ворота открылись за час до полуночи. Решётку подняли не сразу, купол над ней развели полосой шириной метра в четыре, и лодки пошли наружу гуськом, четыре штуки, без огней и почти без плеска. Гребли в них хорошо и молчали, а на корме передней сидел человек, всю дорогу смотревший назад, на воду.

Правую руку Раиса держала над головой и вела тень по воде над собой. На воде удерживать тень труднее всего: течение постоянно меняло её очертания, и восстанавливать их приходилось каждую секунду. Матвей держался рядом, и обе руки у него занимал Вела. Плечи у метаморфа под мокрой рубахой набухли, между пальцами натянулась перепонка, а открывшиеся под челюстью жаберные щели позволяли ему дышать под водой столько, сколько понадобится. Испанца он нёс лицом вверх, ладонью зажимая ему рот, и над водой у того оставались только нос и глаза.

С башни на верёвке спустили фонарь и повели его вдоль бортов, разглядывая воду под каждой выходящей лодкой. В осаждённом городе смотрят и за тем, кто выходит, и придумал такую проверку человек, знавший, что враги способны на любые каверзы. Раиса свела тень плотнее и перестала дышать, нырнув поглубже. За ней последовал и Матвей с Хоакином. Свет прошёл у них над головами, неспособный до конца разогнать мрак, качнулся, вернулся и ушёл дальше.

Пропустив последнюю лодку, трое двинулись навстречу и вошли в ворота прежде, чем опустили решётку.

Вылезли они в дальнем углу порта, у старых соляных мостков, к которым с началом войны перестали причаливать суда. Откашлявшись у края мостков, Хоакин ровным голосом сообщил, что в Памплоне его возили на смертную казнь и то бережнее.

— Там хотя бы дорога была ровная, — добавил он. — И конвой разговаривал.

Матвей убрал жабры, вернул плечам прежние очертания и ничего не ответил, с лёгким раздражением покосившись на говорливого иностранца.

На мостках все трое переоделись в сухое, которое Крестовский протащил через протоку в промасленном свёртке на поясе. Одежду для города выбрали добротную, но неприметную, потому что в осаждённой Астрахани оборванец на улице привлекает больше внимания, чем господин.

До предрассветных лодок оставалось около шести часов.

Дворец, стоявший в верхней части города за собственной стеной, охраняли ровно так, как предупреждал Коршунов. Поднявшись в половине первого на крышу купеческого лабаза напротив, Раиса легла у самого гребня.

Искать князя по комнатам было бессмысленно. Вадбольский давно уже не ночевал дважды подряд в одной спальне, и какую он выберет сегодня, не знали с вечера ни слуги, ни, судя по всему, он сам. Ориентироваться следовало по расстановке охраны.

С крыши просматривались три крыльца и два ряда окон восточного крыла. Раиса отмечала, где внизу стоят парные посты, а где не стоит никого, где за шторами проносят фонарь и в каком окне свет не гасят вовсе. К часу ночи картина сошлась. Наверху горело одно окно, второе от угла, и под ним держали пост двое, а на всю западную половину дворца приходился один заспанный человек у крыльца.

Астраханский князь спал при свете, и Раиса знала об этой привычке. Пост под единственным освещённым окном подтверждал, что спальню она определила верно.

Окно спальни отпадало из-за тех двоих внизу. Внутрь они попали с крыши западной пристройки, через слуховое окно [8]; Хоакина Матвей поднял туда на плече. Вниз, на второй этаж, вела чёрная лестница, которой ночью не пользовался никто. Матвея Раиса оставила в коридоре, откуда просматривалась нужная дверь. К этой двери караульный наведывался вдвое чаще, чем к любой другой, и в промежутки между его обходами укладывалось всё, что Раиса могла успеть. Хоакина устроила этажом ниже, за столом в пустой буфетной, и оставила ему свечу.

Княжеская спальня встретила её светом. Под потолком горела лампа, вторая стояла на комоде, третья на полу у самой кровати.

Тень Раиса могла поднять из собственного резерва и положить куда угодно. Толку от этого здесь не было никакого. Чёрное пятно посреди освещённой комнаты заметнее живого человека: и проснувшийся князь, и заглянувший в дверь караульный увидели бы его первым. Приходилось собирать тени у плинтуса и за дверным косяком. Их едва хватало, чтобы скрыть её на восемь секунд, и любое резкое движение их рассыпало.

Человек, который боится темноты, обыкновенно от неё и мучается. Астраханский князь устроился так, что мучиться от его паранойи пришлось тенебромантке.

Чемоданчик стоял на низком столике в трёх метрах от двери, между кроватью и окном.

Эти три метра она прошла в два приёма, с остановкой у комода, и второй длился дольше первого. На полпути Вадбольский повернулся на бок и пошкрябал себе щеку, сонно чмокнув губами. Спал он тревожно и даже во сне держал вещь при себе.