Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Смолоду Абулхаир имел дело с лошадьми и знал, как выглядит старая кобыла, которой помогают сохранять силы: она крепче, чем положено в её возрасте, и без чужой помощи так бы не сохранилась. Старика тоже что-то поддерживало.

На птицу чужак не оглянулся ни разу. За его спиной она оседала и впитывалась в дорожную пыль: крылья теряли очертания и растекались, а земля под ними темнела, как под зарезанной скотиной.

Не произнёс он ни единого слова.

И всё же кто перед ним, хан понял сразу.

Платонов посмотрел на старика, потом на северо-восток, откуда тот прилетел, и взгляда не отвёл. Русский узнал его тоже.

Старик вынул свёрток из-под локтя, распустил узел и небрежно бросил вперёд то, что лежало внутри.

К сапогам Абулхаира подкатилась и замерла в пыли голова хана Среднего жуза.

Глава 14

Иртышскую переправу Грандмагистр Дондуков нашёл по огням, едва повернул вдоль русла.

Здесь река делала широкую петлю и мелела на перекате. По обе стороны от брода степь была вытоптана до бурой земли. Лагерь восемнадцатитысячного конного войска стоял на левом берегу: брод прошли накануне к вечеру и встали на ночь, чтобы утром идти дальше. Оборону развернули на север, дозоры выставили на гребнях, коновязи разместили в тылу, у воды. К нападению с земли войско было готово.

До рассвета оставалось ещё часа три, и лагерь спал. Костры прогорели до углей и подсвечивали снизу редкий дым, стлавшийся над самой землёй. У коновязей похрапывали лошади, между рядами прохаживались караульные, от остывших котлов у крайних юрт ещё тянуло варевом. У самого брода двое, которым выпало ночное дежурство, разложили на кошме разобранный пулемёт и вполголоса спорили о пружине. Большое войско спало спокойно, уверенное в себе и никуда не спешащее.

Омский князь появился с севера.

Птица шла точно над руслом. Ночью её не было видно вовсе: она скользила ровно и беззвучно, ни разу не взмахнув крыльями, и не давала ни блеска, ни отсвета. Выдавали её звёзды — там, где она проходила, они гасли широкой полосой и снова загорались у неё за спиной. На эту скольящую полосу в лагере никто не смотрел. Первым приходило другое: у тех, над кем она шла, начинала идти носом кровь, и человек трогал лицо и удивлённо разглядывал пальцы, прежде чем успевал поднять голову.

Первым понял, в чём дело, один из тех двоих у брода. Вытерев верхнюю губу тыльной стороной ладони, он поднёс её к углям, уловил металлический запах и, разглядев капли, запрокинул голову. Половина звёзд над головой исчезла. Он сразу закричал, коротко и внятно предупреждая об опасности, и голос его не подвёл. У ближних костров люди повскакивали на его крик, так и не разглядев ничего сами.

Сверху за этим наблюдал Иона Авдеевич, и удовольствия он не испытывал.

Две недели назад он впервые за долгое время не сумел отвернуться от того, что делалось на юго-востоке. Восемнадцать тысяч человек разом снялись с места, и по движению их крови он почувствовал, как войско двинулось через степь. Куда оно идёт и зачем, кровь ему не сказала: желания и умыслы через неё не читаются. Замысел похода объяснили донесения разведки, пришедшие в Омск двумя днями позже.

Средний жуз поднялся весь и шёл на запад, к кочевьям Младшего, где боеспособных мужчин не осталось вовсе, потому что все они стояли лагерем возле Астрахани. Брать Барак-хан собирался не только землю и нажитое за долгие годы добро. Уводя родню Младшего жуза в полон, он получал в руки поводья: воины, застрявшие под Астраханью, сделали бы что угодно ради спасения своих жён и детей. Два жуза под одной рукой давали Среднему силу, которой Старший не противопоставил бы ничего, и у границы Дондукова вместо трёх грызущихся между собой соседей встала бы единая Орда. Сорок лет он в одиночку удерживал степь от нападения одним своим именем; теперь этого было бы мало, и пришлось бы воевать.

Оттого он и поднялся первым, не дожидаясь, пока к нему полезут.

На его земли Средний жуз не шёл и не собирался. Поднялся Барак-хан по другой причине: Дондуков столько лет не показывался в свете, что по степи пошёл слух о его смерти, а мёртвый сосед никого не удерживает от поспешных решений. Слух в Орде приняли за правду и с тем двинулись на запад.

Иртышский брод лежал у них на пути, и в этом старик усмотрел усмешку, которую, кроме него, оценить было некому. Сорок три года назад войско Среднего жуза стояло у того же брода, только шло оно тогда на Омск, и о том, чем тот поход кончился, в степи рассказывали уже третьему поколению. До этой ночи рассказ работал.

Восемнадцать тысяч человек, поднявшихся в поход под слух о его смерти, получили ответ, так и не увидев, от кого он пришёл. По всему лагерю уже бешено колотились сердца, а люди всё ещё шарили глазами по чёрному небу и не находили там ничего.

Сотники разошлись вдоль коновязей и погнали людей в сёдла, и первые полминуты их слушались. Затем строй начал рассыпаться, хотя Грандмагистр ещё не нанёс удара.

Обезумевшие кони сбивались в кучу и теснили соседние сотни, задние ряды разворачивались, и вскоре по всему берегу всадники метались, не разбирая дороги. Молодой нукер у самой воды рвал повод обеими руками и не мог поднять кобылу, у которой подломились передние ноги. Другой, седой и грузный, выпустил в небо весь магазин карабина и продолжал жать на спуск. Третий сидел неподвижно, уронив саблю на луку седла, и смотрел вверх, приоткрыв рот, а рядом с ним кто-то звал мать. Старики падали с сёдел лицом в землю и молились своим богам, проклиная Дондукова, потому что для степи он давно перестал быть человеком и сделался тем, чем у костров пугают детей.

Знамя уронили, но тут же подхватили. Кто-то из молодых успел выстроить свой десяток для стрельбы по птице и держал строй до конца, не зная, возьмут ли её пули. Двое тянули за повод упавшую кобылу, пытаясь поднять её на ноги и ещё не поняв, что она мертва.

Хан выкрикивал приказы, но войско его уже не слышало.

Старик не стал спускаться. Птица зависла над серединой войска, распростёрла крылья и распалась. Сверху хлынул тёплый красный дождь и накрыл весь лагерь.

Дальше он перестал различать, где кровь своя, а где чужая.

У всех людей и лошадей в лагере багряные потоки разом хлынули наружу: из ноздрей, глаз и ушей, а у людей ещё и из-под ногтей. Вниз не упало ни капли. Над полем встали миллионы тонких нитей, нити срослись в жгуты, жгуты собрались в потоки, потоки сошлись в реку, и река пошла вверх.

Всё это происходило почти беззвучно. Над берегом стоял ровный шелест, какой бывает от мелкого дождя по камышу, и сквозь него слышались глухие удары: люди валились с сёдел, лошади рушились на землю. Прогоревшие костры светили снизу, и поднимающееся над ними было темнее самой ночи. Свод сомкнулся над полем чёрной толщей, и за ним пропали и звёзды, и огни на том берегу.

Маги в орде были, и защиту выставили все до единого. Ядро каждого формировало вокруг тела ауру, воля держала второй рубеж, тот самый, которым живая плоть отвечает на чужое вмешательство. Против пришедшего сверху обе преграды стоили ровно столько, сколько стоит парусина против цунами.

Сломать подобные естественные барьеры было сложно, а для многих магов и вовсе невозможно. Одарённого защищает само ядро, простого человека — один лишь инстинкт, но и этот инстинкт продавить труднее, чем кажется, а тысячу таких инстинктов не продавит никто: на каждого уйдёт больше сил, чем на одно масштабное заклинание, накрывающее всю тысячу разом. Оттого маги и бьют по площади, не пытаясь сформировать своё заклинание или дар внутри человека.

Над стариком подобные ограничения были невластны. Он вошёл в каждое тело сразу, и оба рубежа разошлись у него под руками, как мокрая бумага. Двое или трое магов успели начать колдовать. Оболочку призванному аруаху дают воля и энергия, а вот удержать концентрацию, пока из тебя уходит собственная кровь, не сумел никто: начатое рассыпалось на середине.

Ближе всех к нему оказался безусый парень на пегой кобыле, и старик задержал на нём взгляд, наблюдая, как тот умирает: потеряв зрение, парень ещё поворачивал голову туда, где только что различал свет. Осев на задние ноги, кобыла завалилась и потянула за собой всадника, чья нога застряла в стремени. Выдернув ногу, парень вывернулся из-под кобылы и остался на одном колене, всё ещё пытаясь вытащить саблю из ножен, хотя рука уже не слушалась.