Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Абулхаир не ответил. Сердце у него сбилось с ритма и пошло вразнос.

— Шёл он не за скотом, — продолжал старик. — Он намеревался забрать твою землю, твоё добро и твою родню. Держа в руках твоих женщин и детей, он вертел бы тобой и твоими воинами как хотел, а после вашими же руками разобрался бы со Старшим жузом. Я нашёл его первым. Старики твои уцелели, и благодарить меня не надо. Теперь на тебе долг крови.

Вначале хан не поверил. Пульс у него не дрогнул вовсе, а так держатся люди, которые ждут подвоха и не намерены это показывать.

Потом Абулхаир посчитал, и долго это не заняло: восемнадцать тысяч сабель против стойбищ, в которых остались одни женщины со стариками и малыми детьми. Поняв, чего избежал, держаться дальше хан не сумел. Дыхание сбилось, и он сглотнул раньше, чем успел это заметить. Смотрел Абулхаир при этом мимо старика и мимо головы, на пустую дорогу, и чьи лица он там видел, Дондукову объяснять не требовалось.

Следом поднялась ярость, и кровь бросилась хану в лицо. Пальцы на поясе, где висел топор, сжались, а деваться этому жару было некуда: тот, кто вёл жуз на его стойбища, лежал сейчас у ханских сапог, и достать его Абулхаир не мог уже ничем.

Опав, ярость оставила после себя то, чего хан не хотел вовсе. Он был благодарен, причём тому, кто приходился ему врагом.

Дальше стало ещё гаже. Старик, которому он был благодарен, вырезал не чужаков, а степняков, и в каждом из них текла та же кровь, что в людях Абулхаира. Жизни женщин и стариков Младшего жуза оказались куплены этими мёртвыми, и радоваться такому размену хан права не имел. Он всё равно радовался, и вот этого простить себе не мог.

Мелочью к этому шло ещё одно осознание: мужчин из стойбищ увёл не Барак, а сам Абулхаир, и увёл действительно ради чужих интересов.

Уложилось всё меньше чем в минуту, и наружу не вышло ничего, кроме одного глотка. Старик отметил это с одобрением.

Он подождал, пока сказанное уляжется.

— Платить будешь рассказом. Пусть в степи узнают всё по порядку и пусть передают дальше: покуда я жив, Орде единой не бывать. Дороги в Содружество для степи тоже нет. Скажешь так, и страх удержит вас лет на пятьдесят, а не скажешь, так через год всё повторится, и тогда в ваших степях не останется живых. Вообще.

Абулхаир не ответил и на эту угрозу.

— Спрашивать, почему говорю я это тебе, не трудись, — сказал старик. — Всякий степной маг поднимает предков своего рода и до чужих не дозовётся. Тебе одному отвечают предки чужих родов. В степи это значит ровно одно: именно ты однажды соберёшь Орду под свою руку, и разговариваю я сейчас с будущим ханом всей Орды, а не с главой одного жуза.

Ударило это по хану сильнее, чем голова под ногами. Сердце у Абулхаира сорвалось и пошло частой мелкой дробью, а лицо при этом не изменилось ничем. Думать об этом хан думал, вслух не говорил никогда и от чужого человека услышал впервые, а слова Грандмагистра догадками не бывают, и потому прозвучало это решённым делом.

Ответа на следующий свой вопрос он не ждал и потому спросил молча, одними глазами: зачем тогда старику оставлять его в живых.

— Я мог бы тебя убить, — просто сказал Дондуков, услышав вопрос раньше, чем тот прозвучал, — но мёртвый ничего не расскажет, а на твоё место сядет другой, и этого разговора у меня с ним не выйдет, потому что на нём не будет долга крови. К тому же собирать Орду ты будешь долго, а я столько не проживу. Пусть потомки разбираются с этой бедой.

Про себя старик добавил то, чего говорить не стал. Человеку, которому отвечают предки всех родов, придётся однажды отвечать и за все роды, а такой ноши не выбирают.

Кровные счёты с Дондуковым были у Среднего жуза, а не у Младшего, и мстить за Барака Абулхаир был не обязан. По первым перебоям ханского пульса старик понял, что тот его боится, и рассчитывал, что зарево, которое сутки с половиной назад видела вся дельта, достаточно ясно показало хану разницу в их силах.

Иона Авдеевич повернулся к Платонову.

— Степь едва не собралась в кулак, Великий князь, — в голосе его прозвучала насмешка. — Разбираться с ней пришлось мне.

— Верно, — сухо отозвался Платонов.

— Звал её не ты, и платил за их клинки тоже не ты. И всё же за последствия своего похода ты отвечаешь сам.

— Больше некому, — ответил Великий князь и с места не сдвинулся. — Значит, и за всё, к чему она привела, отвечать мне. Я это принимаю, и оправдываться не стану.

Старик вслушивался в его сердцебиение.

Всю жизнь он разговаривал с людьми, чьи сердца при его появлении начинали бешено колотиться. Этот частый сбивчивый стук мешал ему говорить с ними на равных: слушая такое сердце, поневоле смотришь на человека сверху вниз. Сердце Платонова билось ровно с той самой минуты, как птица опустилась поперёк дороги. Впервые за долгое время Дондуков встретил человека, который его не боялся.

— У тебя сердце не частит, — уронил он. — Давно я такого не слышал.

Платонов промолчал.

— Кто будет управлять Астраханью? — спросил старик.

— Я.

— А после твоей смерти?

— Мой сын.

Иона Авдеевич промолчал и отвернулся к пустой дороге. С первого вопроса он проверял князя, не объясняя ему цели разговора. Старик искал, кому поручить защиту границы, и на родню в Омске не рассчитывал: внуки получат всё готовым и степь не удержат ни именем, ни силой. Подойти мог тот, кто сейчас закреплялся на Каспии и уходить оттуда не думал.

Платонов перехватил инициативу.

— Раз уж вы проделали такой путь ради этой беседы, я задам вопрос, который иначе задать будет некому. Наши земли не граничат. Пока что, — подоплёка в словах мальчишки звучала ясно, и Дондуков усмехнулся. — Как выглядит испытание на ранг Грандмагистра?

Абулхаир повернул голову. До сих пор он стоял неподвижно, а на этом вопросе ожил.

— Вспомни свои прежние испытания, князь, — ответил Дондуков. — Каждое стирает одну границу, и восстановить её уже нельзя. Мастер убирает границу между собой и стихией, для чего погружается в неё. Магистр убирает её между тем, что о себе знает, и тем, чего не знает. Архимагистр распространяет себя за пределы тела и подчиняет землю вокруг своим доменом. Подумай, какая остаётся.

Он внимательно глянул на Платонова своими тёмными, как ночь, глазами.

— Что там у тебя, князь?.. А, камень и металл. Ты уже лежал в яме, мальчик, и сумел из неё вылезти. Разница только в размере ямы. Больше о том спрашивать меня не трудись: путь к своему испытанию и своей силе каждый находит сам.

Старику понравилось и то, чего князь не сделал раньше: не попятился, когда птица легла поперёк дороги, и не стал перекладывать вину на Вадбольского, когда счёт предъявили ему. Победу Платонова над Абсолютом Дондуков со случайной удачей больше не связывал.

— Дожить до такого разговора мне помогло не то, что обо мне говорят, — сказал Грандмагистр внезапно. — Судачат, будто я держусь только на артефактах. Пусть брешут, разубеждать я никого не стану. Жизнь мне продлевает гемомантия: вот уже сорок лет я очищаю кровь от того, что старое тело больше не способно вывести само, и не могу прерваться ни на сутки. К силе это отношения не имеет вовсе, это плата за лишние годы, и берёт её с меня мой дар, а не ранг.

Он помолчал.

— Ранг берёт иную плату, и вот об этом тебе стоит знать. Я чувствую каждую смерть на границе и каждые роды в деревне за триста километров, и наяву это не прекращается ни на час. Спячкой в высшем свете называют оцепенение, в которое я сам себя погружаю, чтобы хоть на время перестать всё это слышать. Подумай, нужна ли тебе такая ноша.

Платонов не ответил, и сердце у него в первый раз за разговор забилось неровно.

Старик услышал перемену в пульсе и понял, что предупреждение подействовало.

— Вот об этом и покумекай, — ворчливо закончил Дондуков. — Важно не то, что сможешь. Важно то, кем после этого станешь.

Он взглянул на голову у ног хана, затем на город и счёл своё дело законченным.