Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Вызов ушёл в ту же ночь, за печатью и по форме, как положено между командирами. О ханском вызове Редерн не знал: войско жуза стояло за городом, Псы сидели в городе, а единственный, кто мог их свести, лежал мёртвым. Два решения, принятых порознь, сошлись в одной точке без единого слова между теми, кто их принимал.

Два вызова лежали на столе. Ханский принёс утром посланец и, прежде чем вручить, огласил его при свидетелях: стоя, коротко, один раз. Немецкий доставили ещё ночью, за печатью, на листе с гербом ратной компании. Между ними прошло всего несколько часов.

— Великому князю незачем выходить в круг, — сказал Буйносов-Ростовский. — Войска хватает с избытком. И Орду, и Псов раздавим числом и умением. Уйдёт на это неделя, не больше. Они знают, что не могут нас победить в прямом сражении, вот и пошли на уловки. Рисковать собой при таком раскладе — не мужество, а безрассудная удаль. Прошу простить мою прямоту, Ваше Высочество, — генерал пригладил бородку. — Предлагаю ответить отказом обоим.

Коршунов, говоривший с нами по магофону из Угрюма, был против по другой причине.

— Чешу репу и так и этак, — сказал он, — а выходит одно: уговорились вражины. Степь с немцами за всю войну словом не перекинулись, а тут в один день, один за другим. Один вызывает, второй страхует, и если первый не потянет, второй добьёт. Подстава это, Прохор Игнатич, как есть подстава.

Я выслушал обоих и спорить не стал. Каждый оценивал положение со своей стороны, и оба делали свою работу как надо. У меня складывался другой расчёт.

— Вызовы я приму, — сказал я.

Афанасий Петрович помолчал, затем хмуро кивнул.

— Тогда второй бой можно назначать только после вашего полного восстановления.

— Я буду драться с обоими сразу.

Генерал уставился на меня. Коршунов выругался в магофон.

— Прохор Игнатич, я вас о сговоре предупреждаю, а вы сами предлагаете им объединиться! Да что ж такое, ядрёна-матрёна, сами в петлю лезете!

— Две отдельные победы не дадут нужного эффекта, — сказал я. — Первый, кто проиграет, скажет: он убил Абсолюта, на наш бой вышел свежим, как ещё могло кончиться?.. И ему поверят, потому что исход сочтут предрешённым: против убийцы Абсолюта у него будто бы не было шансов. Моя победа обесценится. Со вторым ещё хуже: при любом исходе станут обсуждать мою усталость. Проиграет — не сумел одолеть противника, который только что дрался; выиграет — одолел уставшего, а свежего попробуй побей. Спорить потом можно будет сколько угодно. Вместе — другое дело: один бой, при свидетелях, и ни у кого отговорок не останется. А победа над двумя Архимагистрами на глазах у обеих армий — это слава, которая пойдёт впереди моего войска. Последние костяшки упадут сами: каждое княжество, которое сейчас выбирает между войной и подчинением, заново оценит свои шансы, и когда я в следующий раз встану перед закрытыми воротами, одной репутации хватит, чтобы их отпереть. Не придётся ни воевать, ни интриговать, ни смотреть, как напрасно гибнут солдаты.

Штабу этого было достаточно. Остальное я оставил при себе.

Убивать их было нельзя. Под Детройтом Абсолюта клали связками из самых убийственных заклинаний, и каждый Архимагистр был там на счету. Магов такого калибра не делают на заказ: за каждым стоят талант и годы работы, и быстро найти ему замену невозможно. Убив этих двоих в борьбе за астраханский порт, я ослаблю оборону всего мира перед последней битвой. Я обещал, что приду за Тем-кто-за-Гранью, и для этого мне нужна армия, которую не остановит ни один, ни два Абсолюта. А если мыслить менее амбициозно, тот же Гон не спрашивает, кто с кем воевал: он приходит, и те, кто стоит на линии, встречают его тем, что осталось. Губить их только ради собственной победы я не хотел.

Мне нужны были не мертвецы, а должники. С убитого врага не спросишь, а побеждённый и пощажённый будет обязан мне жизнью. От этого долга он не сможет отмахнуться перед собственными людьми, которые станут свидетелями поединка.

Союзником такой человек завтра не станет: вчерашняя пролитая кровь к союзам не располагает, и предлагать дружбу тому, чьих людей ты положил, — значит оскорблять и его, и их память. Возобновлять войну он тоже не поспешит: после такого поражения цена новой попытки будет ему понятна.

Когда придёт настоящая война, я смогу позвать его на помощь, и у него будет причина откликнуться, даже если благодарности ко мне он не испытает.

После победы над двумя Архимагистрами мою пощаду не примут за попытку договориться с равными. Обе армии увидят, что я мог убить их обоих, но сохранил им жизнь по своей воле.

Коршунову я уже говорил, что Астрахань герцогам нужна как полигон и что рассчитывать надо на две войны, из которых вторая крупнее. Сейчас они проверяли мои возможности, используя астраханского князя, степняков и наёмников. Результат этой проверки определит, с чем придут те, кто её устроил. Солдат и магов, погибших в дельте, мне будет не хватать в следующей войне. Каждый лишний день боёв отнимал время, которое я мог потратить на подготовку к ней. Ставки там будут выше: решится судьба всей моей идеи по объединению Содружества в единое государство.

Коршунов остался при своём. Я слышал это по голосу: решению он подчинился, доводы — не принял, и спорить посчитал лишним. Он полагал, что я недооцениваю риск сговора, и это было разумно: разведка обязана исходить из худшего варианта, пока его нельзя исключить. Доказательств у меня не было, только уверенность, что оба пришли к одному решению независимо друг от друга. Переубеждать его я не стал. Мне нужен был начальник разведки, который готовится к худшему, а не тот, кто со всем автоматически соглашается.

В ту ночь я сидел не со штабом. Костёр горел у подножия лестницы, под стеной котлована, защищавшей нас от ветра с реки. Рядом сидели гвардейцы: Гаврила, Евсей и Ярослав. Скальд нахохлился на цинке с патронами. Евсей помешивал в котелке кашу, и она у него, как всегда, подгорала. Четвёртого гвардейца с нами не было. Тело Михаила лежало в леднике в ста шагах от нас и ждало отправки домой.

Евсей снял котелок с огня и разложил нам кашу. По привычке наполнил ещё одну миску и только тогда остановился. Посмотрел на лишнюю порцию, вывалил её обратно в котелок и отставил пустую миску в сторону. Никто ему ничего не сказал.

Про Михаила говорили как о живом: вышел ненадолго и сейчас вернётся.

— В Вологде, помнишь, — сказал Евсей. — Лоток с детской одеждой. Торговка спрашивает, для кого, а он ей совершенно серьёзно: «Присматриваюсь. Через пару лет пригодится». Она: «А жена что скажет? Без неё брать вздумал?» Он: «Жена пока не в курсе». Она: «Не в курсе, что ты детское покупаешь?» Он: «Не в курсе, что она жена».

— А пятерых детей помнишь? — сказал Ярослав.

— Сам высчитал, — хмыкнул Евсей. — Нечётное число, говорит, крепче: при голосовании в семейных спорах ничья исключена.

— Я его спросил тогда, собирается ли он решать домашние дела голосованием, — с улыбкой качнул головой Ярослав. — Ответил: с пятерыми иначе не выжить.

— А я ему говорил: ты сначала одного свидания добейся, — сказал Гаврила, и это была первая его фраза за вечер. — А он: «Свидание — это лишнее. Мы сразу к делу».

Смеялись все, Гаврила тоже, только коротко.

Я слушал и видел Михаила перед собой. Под Владимиром он вытаскивал раненых из-под огня, одного за другим, и всю дорогу ругал их за то, что тяжёлые. Агент кукловода с кошачьими зрачками сломал ему нос, и с тех пор Михаил утверждал, что кривой нос ему идёт — придаёт колоритности. Представить его неподвижным у меня не получалось.

— А план дома, — сказал Евсей. — Нарисовал на обороте рапорта, с расчётами, с подписанными комнатами, и погреб на чертеже занимал больше места, чем спальня. Мы ему на это указали, а он посмотрел на нас так, словно мы сообщили ему, что вода мокрая, и ответил голосом, каким обычно докладывал обстановку: «Спальня — это на пять минут. А погреб — на всю зиму! То-то же!».