Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Тут уже хохотали все, и Гаврила вместе со всеми.

— Я Мишку потом каждую неделю спрашивал: «Обновил план?» — сказал Ярослав. — Каждый раз показывал. Погреб подрастал ещё на полметра. Видно, чтоб медведя засаливать.

— А имена, — подхватил Евсей. — Я предлагал ему варианты, один другого нелепее. Он со всем соглашался с таким видом, будто вопрос давно решён и речь только о сроках.

— Про смоленских девушек он тоже с таким серьёзным видом говорил, — сказал Ярослав. — Всю ночь на посту их расхваливал, и чем ближе к утру, тем красивее они у него выходили.

— Он ведь ни одной из них не видел, — заметил Евсей.

— Вот и я ему говорю. А он: «Так это ж не мешает».

— А спал он как, — вспомнил Евсей. — Под Владимиром всю ночь рядом миномёт бил, он проспал. Утром встаёт злой: комар, говорит, всю ночь спать не давал, паскуда.

Ярослав уже держался за бок.

— А про Африку, — выговорил он сквозь смех. — Ему говорят: там же жара, ты там сваришься. А он: «А я в погребе схоронюсь».

Смеялись до слёз. Потом Ярослав, ещё не отдышавшись, начал:

— А нужны ли в Африке дуболомы…

Он осёкся.

Это был вопрос Гаврилы. Он задал его в ту ночь, пытаясь улыбнуться, стоя на коленях рядом с умирающим, и это было последнее, что Михаил услышал. Ярослав вспомнил об этом на слове «дуболомы», а до нас дошло чуть позже. С полминуты у костра было слышно только, как трещат сучья.

— Ешьте, — сказал Евсей. — Остынет.

Мы принялись за кашу. Гаврила и прежде смеялся на полвдоха позже остальных, а после слов Ярослава совсем умолк: сидел, ковырял угли палкой и смотрел в них. Я наблюдал за ним и думал, что из троих ему сейчас тяжелее всех.

Утешать его я не стал. Эта работа для Анфисы. Скажешь человеку «ты не виноват», и он услышит, что его могли счесть виноватым. Я не хотел заставлять его обсуждать то, что он ещё не прожил.

— Номер там, — сказал Гаврила, не поднимая глаз. — Среди вещей.

Кому принадлежит номер, объяснять было не нужно: из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета, и писал он ей исправно. Что она ответила на последнее сообщение, не знал никто, и спрашивать было не у кого.

Я помнил Детройт. Михаил, который брал людей голыми руками и ломал их пополам, смотрел на Амару Диалло с лицом приговорённого и молчал. Потом набрал в грудь воздуха и пошёл к ней, не сворачивая, как на пулемёт. Вернулся с бумажкой и с тем же лицом, и на вопрос, что с ним, ответил, что у них будут самые сильные и лопоухие дети на свете. Михаил тогда смеялся вместе с нами.

— Надо бы ей сказать, — хмуро протянул Гаврила.

— А то ей не плевать будет! — зло рявкнул Евсей, но я понимал, что злится он вовсе не на девушку.

Амара дала номер Михаилу и чужому голосу из другого конца света могла просто не поверить. Моё имя было ей знакомо, и в Детройте она сражалась вместе со мной против Абсолюта. Значит, ответственность ложилась на меня.

— Я скажу.

Ярослав посмотрел на меня. Евсей кивнул. Гаврила не поднял глаз от углей.

Как я скажу ей об этом, я ещё не представлял. Михаил погиб у моего шатра, за меня, и её это не утешит. Дом с погребом останется на обороте рапорта, и пятеро неродившихся детей вместе с ним. С этим я и позвоню, когда всё кончится.

Про завтрашний день никто из нас не сказал ни слова. Если я погибну на поединке, в тот день ей уже никто не позвонит: тем, кто сидел у этого костра, будет не до этого, а другие о номере и не знают.

Пятая миска так и стояла у котелка, пустая.

«Три ореха за дежурство, — раздался в голове скрипучий голос Скальда, как всегда, когда ему казалось, что его заслуги недостаточно оценены. — Два за холод. Один за моральный ущерб. Итого шесть, и это я ещё округляю в твою пользу, Великий князь», — последняя реплика звучала с фирменным сарказмом ворона.

Я не торговался. Обычно я сбивал ему цену из принципа, а он набивал её для удовольствия, и так у нас шло с первого дня.

Шесть, так шесть, — ответил я беззвучно.

Скальд помолчал.

«Давай такой уговор, — сказал он наконец. — Если победишь завтра, я у тебя месяц орешки просить не буду».

Пауза.

«Нет, месяц — это многовато. Две недели».

Ещё пауза.

«Ладно, неделю. Неделю точно не буду. Вот те крест!»

Голос стал тише.

«Ты только возвращайся живым, Прохор».

Прежде я никогда не слышал от него такой интонации.

«Я старый ворон, Прохор. Я много кого пережил и привык быть один. Тебя не хочу…»

Слово «терять» он не произнёс, но я всё понял по голосу.

Скальд повернул голову и посмотрел на меня одним глазом. Потом убрал клюв под крыло и промолчал.

Я поднялся и пошёл спать. Завтра меня ждала работа.

Глава 16

Солончак между лагерями лежал ровной белой плитой. Спёкшаяся за лето соляная корка проламывалась под сапогами, и за каждым из нас тянулась цепочка тёмных следов. Место выбрали, обмениваясь предложениями через посыльных: хан отказался от дельты, немцу не подошла степь. Мне было всё равно, где биться, но вслух я этого не сказал.

Съехались к восьми утра. Железные псы пришли строем и встали слева ровным полукругом, ханские нукеры спешились у самой кромки солончака, мой штаб расположился справа. От степняков до моих было шагов двадцать, и за всё утро ни те, ни другие не сделали ни шага навстречу: поговорить им было решительно не о чем.

Определить старшинство между нами троими было невозможно: Великого князя, хана Младшего жуза и барона, состоящего в родне с маркграфом, по чину не выстроил бы ни один герольд. Встречу созвал я, значит, мне и говорить первым.

Выйдя на середину, я встал так, чтобы оба видели меня и друг друга.

Хан приближался слева. На месте трёх пальцев на левой кисти блестела молодая кожа, светлее остальной руки. Пальцы оторвал я, и противник руку не прятал.

Немца он увидел на четвёртом шаге. Не сбивая шага, Абулхаир медленно повернул голову и окинул барона удивлённым взглядом. Барон в полевом мундире без орденов стоял, сложив руки за спиной, и спокойно выдерживал его взгляд.

Дойдя до середины, хан остановился.

Уйти он ещё мог, но только сейчас. Вызов бросил Абулхаир, об участии немца его не предупредили, и, повернув обратно, он не нарушил бы ни одного степного обычая. И всё же сотня свидетелей разнесла бы по бескрайним просторам весть о том, что хан отказался от боя, а с течением времени детали бы стёрлись, осталась только общая канва.

— Я пришёл биться с тобой один, князь, — хан говорил это не столько мне, сколько туда, где стояли его нукеры. — О наёмнике меня не предупредили. Сговора между нами не было.

Он мог этого и не говорить, но победу над одним противником двоим пришлось бы тогда делить. Не говоря уж о том, что позвать врага на поединок, заранее сговорившись ударить вдвоём, было бы бесчестьем. Хан обращался к тем, кто увезёт в степь рассказ об этом бое. Им следовало запомнить, что сам он помощи против меня не искал.

— Так или иначе, чужая помощь мне не нужна, — Абулхаир качнул искалеченной кистью. — Сегодня сразись с ним. Если одолеешь, у тебя будут сутки на отдых и уже тогда я выйду против тебя. Я также готов драться сейчас, если глава наёмников уступит мне такую возможность, — он бросил на Освальда многозначительный взгляд.

Тот ничего не ответил, лишь жестом изобразил, мол, выбирайте Великий князь, с кем хотите схлестнуться сперва.

За спиной у меня кто-то шумно втянул носом воздух.

«Если одолеешь» Абулхаир произнёс без нажима, и насмешки в этом не было ни капли. Говоря о нашем поединке, он допускал, что я могу проиграть Освальду и до второго боя дело не дойдёт.

Чего ему стоил бы лишний день, я знал. После вестей от Дондукова хану нужно было спешить домой, и такие долги отсрочек не терпят.

Возможность драться со мной вдвоём была единственным преимуществом, доставшимся предводителю Младшего жуза безо всяких усилий. Отказываясь от него, он соглашался потерять ещё сутки, хотя задерживаться здесь не мог.