Пожар войны (СИ) - Коган Мстислав Константинович

— А поподробнее? — я подался вперёд, показывая заинтересованность. Честно говоря, о таких наказаниях мне ещё слышать не доводилось.

— Бойцы строятся в две шеренги. Каждому из них выдаётся по крепкой дубовой палке. Хотя, подойдут и древка копий, на самый крайний случай. Провинившийся же идёт меж ними, и каждый из бойцов наносит ему по одному удару. Такой силы, какой сам сочтёт нужным. Если вор доходит до конца живым — его счастье. Если нет — невелика потеря, — Бернард на мгновение замолчал, давая всем время, чтобы обдумать услышанное, затем закончил, — Такой метод решает сразу две проблемы. В процессе суда участвует сразу весь отряд, и каждый боец чувствует свою причастность к наказанию вора. Никто не обвинит нас в излишней жестокости. Сам же ублюдок десять раз подумает, прежде чем запускать руку в чужой карман. Ведь, если заловят, то пощады от братьев ему точно не стоит ждать.

— Не слишком ли жестоко? — поинтересовался Роберт, — Может лучше просто выгнать, да и дело с концами? И что будет, если мы обвиним не того?

— Тогда мы перед ним вежливо извинимся, — осклабился лейтенант, — И, быть может, выплатим пару монет за причинённое беспокойство. Если будет, кому выплачивать, — Бернард сделал паузу, и обвёл всех собравшихся тяжелым взглядом, остановив его на барде, — Дружочек, ты, по-моему, до сих пор не понял, как работает этот мир. Так послушай того, кто без малого треть своей жизни, проработал с ублюдками вроде тех, что мы набрали в отряд. Они не признают закон. Он для них — пустой звук. Мораль — такой же пустой звук. Единственный язык, который они понимают — это язык силы. И единственное, что их останавливает перед преступлением закона — страх наказания. Наказания, которого они боятся до усрачки.

— Но…

— Никто не испугается изгнания из отряда. Да, тебя просто выставят на мороз с голой жопой, но ты будешь жив, цел и свободен от своих обязательств перед ротой. Не самый плохой расклад, не правда ли? — Бернард снова взял паузу, ожидая возражений. Но их не было, — А вот если есть риск, что тебя отмудохают до полусмерти, а то и до смерти твои же товарищи, то ты десять раз подумаешь, прежде чем пытаться украсть у них. Что же до огульных обвинений… Такие могут быть. Но решать будет вся рота. И если бойцы сочтут, что мы ошиблись, то идущий через строй отделается синяками и ссадинами. Если же нет… Руки в крови тоже будут у всей роты, и никто не посмеет обвинить в этой ошибке нас.

А идея то в целом неплохая. Связать всю роту такой вот круговой порукой. Это ведь тоже элемент боевого братства, которое я пытаюсь тут построить. Братства, которое строится не только на взаимопомощи, дележе последнего куска хлеба и совместных посиделок у кострах. Но ещё и на совместном опиздюливании крысы, решившей попрать его законы. Однако, с невиновными место всё-же тонкое…

— Сам метод отличный. Берём его на вооружение, — кивнул я, — Однако он требует доработки. Я не хочу гонять людей через строй, полагаясь лишь на слова других бойцов. Так что… тут в игру вступаете вы, — я кивнул сначала Болеку, затем Алфриду. Старик внимательно меня слушал, левой рукой поглаживая страницы своей конторской книги. Взгляд же кузнеца продолжал метаться между двумя фляжками, лежавшими у нас на столе. Меня он не слушал совсем — мучивший кузнеца сушняк заботил его куда сильнее.

— Алфрид! — рявкнул я, грохнув кулаком по столу так, что лежавшие на нём фляжки подпрыгнули и жалобно звякнули толстым стеклом, упав обратно, — Я здесь!

— Да-да, я просто… — рассеяно ответил кузнец, пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд своих покрасневших глаз.

— Кто-нибудь, дайте ему воды, — снова приказал я голосом, в котором отчётливо угадывались нотки растущего раздражения. Достали. Я их отобрал, как лучших из лучших, а они…

Роберт наклонился вперёд, протягивая кузнецу фляжку. Тот выхватил сосуд, трясущимися пальцами вырвал пробковую крышку и присосался к горлышку. Несколько долгих секунд мы сидели молча, наблюдая за тем, как он пьёт. Тишину над столом нарушали лишь шумные, судорожные глотки. Наконец, утолив жажду, кузнец оттянул ворот своей рубахи и вылил всё, что оставалось во фляге себе на спину. После чего протянул опустевший сосуд обратно барду.

— Ты мой спаситель, — начал было он, — Я…

— Потом полюбезничаете, — оборвал кузнеца я, — Быть может, в качестве ответной любезности, он даже позволит тебе припасть устами к его… поэтическому дару. Как ты там, говорил, Роберт? Сердце поэта должно принадлежать всему миру?

Над столом вновь раздался сухой шелест редких смешков. Алфрид на мгновение замер с открытым ртом, пытаясь сообразить, что я имел ввиду, и почему над ним смеются. Затем покраснел, подался вперёд, явно намереваясь высказать, что он думает о таких шуточках… И замер, напоровшись на мой взгляд. Несколько мгновений кузнец смотрел мне прямо в глаза, своими красными зенками. Его ноздри раздувались от злости. Кулаки, похожие на небольшие кузнечные молоты, были крепко сжаты. Казалось, ещё миг, и он бросится вперёд прямо через стол. Размахнётся и попытается впечатать мою челюсть в спину моего же кресла. Казалось… Я криво ухмыльнулся. Кузнец отвел взгляд и уселся на место. Он знал, что со мной не стоит так шутить. Знал, что ответ будет быстрым и жестоким. Но самое главное — он понимал, что сам продолбался и целиком и полностью заслужил эту насмешку.

— Что ж, раз с обменом любезностями покончено, — вернёмся к делу, — резюмировал я, откинувшись на спинку кресла, — Поскольку большая часть экипировки принадлежит отряду, нам нужно её как-то обозначить. В Деммерворте мы уже видели, как тот же цех Волков или как там эти блохастые суки себя называют, ставил клейма на свои клинки, кольчуги, шлемы и почую экипировку. Делали они это со вполне конкретной целью — чтобы никто не смог продать или нацепить на себя, принадлежащие их ордену. Ни вор, стянувший их тайно, ни убийца, снявший их с трупа. Нам самим пришлось закопать несколько превосходных кольчуг, так как поблизости не нашлось кузнеца, который бы взялся сводить их клеймо. Алфрид, ты с этим справишься?

— С изготовлением клейма — нет, — кузнец откашлялся, прочищая горло, затем едва заметно качнул головой, — В полевой кузнице его изготовить невозможно. Для изготовления такого клейма нужен особый твёрдый сплав, который можно сделать лишь в доменной…

— Избавь меня от подробностей, — я прервал его тираду, — Значит твоя задача нарисовать чертёж по нашему знамени и отнести его местным кузнецам. Деньги на это возьмёшь у Болека.

Старик молча возвёл очи горе. В его взгляде отчётливо читалась мысль: «Траты, траты, опять эти траты. Ещё немного и от казны ничего не останется. Зачем я тогда буду нужен? Сторожить пустой сундук?»

Мне нечем было его утешить. Такова уж специфика жизни наёмничьей роты. Сколько бы ты ни заработал, и как бы щедро ни платили тебе за контракт — скопить ничего не получится. Деньги будут утекать, как песок сквозь пальцы, а стремительно пустеющая казна — подталкивать к новому, ещё более рискованному контракту.

— Это ещё не всё. Кроме этого ты закажешь двойной комплект штемпелей с цифрами. От нуля до девяти и специальную наборную планку под них, которая способна выдержать нагрев и удары молотом.

— Но казна… — старик всё-таки не выдержал и попытался возразить. Я жестом оборвал его на полуслове.

— Казна выдержит такие расходы. Мы сейчас в хорошем положении. У нас уже скопилось около шестнадцати серебряных альдингов и ещё десятку нам обещали за доставку магов. Заплатят, быть может, чуть меньше, ведь довели мы не всех. Но вместе с трофеями, взятыми из логова Когтя этого более чем достаточно, чтобы покрыть все наши траты в ближайшие несколько месяцев. И да, их будет много. Люди важнее денег.

— Главное, в конечном счёте, не остаться и без того, и без другого, — покачал головой старик, но больше возражать не стал.

— Эти штемпели нам понадобятся для того, чтобы промаркировать всю экипировку в отряде. Болек, твоей задачей и задачей твоих новых подопечных станет составление списка бойцов и присвоение каждому из них личного номера. Алфрид, твоя задача будет проставить эти номера, вместе с клеймом отряда, на все более-менее ценные элементы экипировки, которые мы выдали бойцам. Болек, ты параллельно будешь составлять опись имущества каждого. Возможно тебе для этого потребуется новая книга, но думаю, на местном рынке найдется что-нибудь подходящее, — я ненадолго замолчал, давая им обдумать услышанное, взял со стола фляжку и промочил пересохшее горло, — Эти меры сведут на нет все старания наших воров. Бессмысленно красть вещь, если на ней прямо написано, кому она принадлежит, и ты никак не можешь свести эту надпись. Да и в случае обычной потери — сразу понятно с кого спрашивать. Остаются ещё деньги, но это уж пускай будет личной головной болью каждого солдата. Мы не можем следить за всем их барахлом.