Острова в Эмбердарке (ЛП) - Сандерсон Брэндон

Он провёл бóльшую часть дня, разделывая мёртвого черепозмея: сливая кровь в одну из пустых канистр для воды, нарезая мясо кольцами, засаливая для сохранности и укладывая в охладитель, который мог испарять воду, помогая сохранять мясо. Ему всё ещё предстояло провялить его на нагревательной пластине двигателя — но пока он ждал, не вызовет ли у него тошноту тот кусочек, что он съел.

Мясо не отдавало ни гнилью, ни чем-то противным, и хотя есть его было не самым безопасным занятием в его жизни, он выживал на Патжи десятилетиями. Иногда приходится рисковать.

Он плыл на моторе — птицы, прижавшись друг к другу, спали на насесте — тихо радуясь достижению. Он поймал мифического зверя в океане без воды, в краю без солнца. Даже если он погубит их здесь, Какобан наверняка бы гордился.

Но… что дальше? Возможно, он сможет поймать ещё одного черепозмея, как бы больно это ни звучало, но что он будет делать, когда кончится топливо и он не сможет превращать кровь в воду? Не менее тревожно было то, что банка с пастой из червей не вечна.

Он был потерян в бесконечной тьме, поглощённый тремя бесконечностями. У него не было пункта назначения, кроме как слепо двигаться вперёд, и не было цели, кроме как выжить. Даже убийство черепозмея не было серьезным докозательством; он попробовал кровь и обнаружил, что она слишком солёная. У его предков не было технологии, чтобы сделать её пригодной для питья, так что они не могли выживать здесь так, как мог он.

Он наклонился, тыкая в длинную полоску мяса, разложенную на брезенте. Она слабо светилась в некоторых местах, как паста из червей. Тушу он оставил, но это взял. Надеялся, что кто-то там подберёт остатки.

Свечение полоски уже угасало. Он надеялся найти какой-нибудь орган, который можно было бы растереть для получения пасты, но ничего не нашёл. Почему это свечение исчезало и как зверь его создавал? Почему у червей его было в таком изобилии и почему у них оно не исчезало?

Чтобы проверить снова, он отрезал кусочек светящегося мяса и бросил за борт. Он пошёл ко дну. Медленно, но пошёл. Раньше он плавал. Да, это свечение исчезало очень быстро. Он сделал запись в книжке, затем почувствовал себя глупо. Кто он, писец? Он траппер, а не учёный, и такие вопросы не для него.

Вздохнув, он проверил воду. Мотор быстро справился, выпарив кровь, оставив липкий осадок — и наполнив его канистры водой с запасом на добрую неделю. Он добавил нагревательную пластину к устройству и использовал её, чтобы поджарить змеиный стейк, обжарив его с маслом и специями, стараясь не разбудить птиц.

Полезная штука этот двигатель. Ещё одно напоминание, что прогресс не так уж плох. Мачете заменили обсидиановые или каменные ножи. Моторы заменили вёсла. Но однажды эта поступь прогресса превратила его в то, что больше не нужно. Прогресс — это волна. Сначала она подхватывает тебя и несёт, но стоит соскользнуть с гребня — и ты разбиваешься о прибой и, возможно, уже никогда не вынырнешь.

Прогрессу нет дела до людей, которые не задают вопросов. Но… если быть честным с самим собой, такие вопросы всегда — по крайней мере отчасти — им двигали. Он, человек, принёсший птенца не-авиара к пруду и скормивший ему червей. Он всегда притворялся, что ненавидит перемены, но сам был их частью с самого начала.

Технологии — это волна, да, и она приходит наводнением. Она утопит не только его, но и весь его народ, если они не будут строить дома всё выше и выше, чтобы выжить. Всё выше, выше, до самых звёзд.

Стейк был хорош. Менее рыбный, более сытный, похож на свинину. В крайнем случае, прокормил бы и птиц. Они были всеядны, технически, хотя он никогда не слышал, чтобы авиары, кроме Сак, любили мясо, разве что червяка могли съесть.

Он приготовил ещё несколько стейков — так они лучше хранились — а затем попробовал кусочек светящейся полоски, просто чтобы узнать, какая она на вкус. На вкус хуже, более жёсткая, кожистая.

Он заглушил мотор, убирая посуду. Он знал, что от него пахнет ужасно, но в долгом путешествии это было не в новинку. Но при таком дефиците воды, как он будет мыть посуду? Если только он не научится очень хорошо охотиться на черепозмеев — и не найдёт источник топлива — у него никогда не будет достаточно воды, чтобы тратить её на мытьё посуды или даже нагревательной пластины.

Он вернулся к веслу, но руки всё ещё не восстановились. Вскоре он обнаружил, что привязывает его на место, а затем ложится на дно лодки. Здесь можно было устроить местечко, откинув одно из сидений, устроившись среди снаряжения. Уютное спальное место, будто сама лодка обнимала его.

Ему не хватало ощущения качки на настоящем море, но в этой неподвижности было что-то своё. Безмятежность плавания в буквальном ничто. Абсолютная тишина. Наедине со своими мыслями в просторе, широком, как человеческое воображение. Дома всегда был шум. Не просто звуки, а шум. Негде было от него скрыться, даже в том месте, что когда-то было самым опасным на планете.

Тишина.

Прекрасное ничто.

Спокойная безмятежность.

Гул.

Глаза Заката распахнулись.

Гул.

Он вскочил на ноги, хватаясь за бинокль. Птицы проснулись, Рокке укоризненно чирикнула на него — но Сак чувствовала его тревогу. Она оставалась тихой, зорко наблюдая, пока он обшаривал взглядом бесконечный горизонт.

Ничего. Он посмотрел вниз, потом вверх. Ничего.

Он взглянул на Сак.

— Я что-то слышал, — прошептал он.

Рокке вопросительно чирикнула.

— Да, я… может, мне показалось.

Он закрыл глаза, прислушиваясь. Наверняка это его воображение. Здесь нечему...

Гул.

Словно мягкий пульс. Раньше этого не было, правда? Он спал так каждую ночь, в тишине, слушая и размышляя. Он бы услышал. Он был уверен.

Даже сейчас он едва слышал.

Гул.

Что изменилось? Что…

Его взгляд упал на слегка окровавленный брезент, который он свернул и повесил сушиться на борт. Он съел мясо.

От пруда к червям, к птицам. Свет переходит к каждому, кто его ест.

Отец… Неужели…

Неужели это так просто?

Он бросился к банке с пастой из червей, которую перед сном закрепил на месте. Он выдернул её, свечение осветило руку, сделало пальцы кроваво-прозрачными. Птицы заверещали от его внезапного движения.

Он макнул палец, затем — собравшись с духом — съел пасту. Вкус был отвратительным, разумеется. Он запил его свежей водой и стал ждать. Достаточно долго, чтобы почувствовать себя дураком. Он сходит с ума? Ест перемолотых червей, которыми мажут днище...

Гул.

Гул.

ГУЛ.

Глаза широко раскрыты, Закат стоял на коленях в центре лодки, озираясь, ощущая, как эта новая волна накрывает его. Невидимые пульсы, звучащие вдалеке, как сердцебиения.

Добро пожаловать, — сказал далёкий, мужской голос, — сын мой.

— Патжи! — воскликнул Закат, вскакивая на ноги. — Что со мной?

Это последний шаг твоего обучения.

— Всё это время, — сказал он. — Если бы мы ели червей… Если кто-нибудь ест червей…

Кто-нибудь? — Голос рассмеялся. — Разве я благословляю кого попало?

— Нет, — прошептал Закат. — Только тех, кто прошёл испытания.

И выжил, — сказал Патжи. Внезапно медальон Какобана на груди Заката стал теплее. — Чего ты хочешь?

— Спасти свой народ.

Я дал тебе инструменты. Иди и познай мою волю, траппер. Ибо никакая победа не даруется, если она не заслужена, и каждая планета должна выстоять сама или быть поглощённой. Прощай, мой жрец.

Голос затих. Закат стоял в покачивающейся лодке, потрясённый. С ним говорил сам Патжи…

Бог не сказал ему, что делать. Конечно, нет. Это было не в его духе. У Заката были инструменты, так что этот гул… должно быть, он означает…

Он уселся поудобнее и закрыл глаза, и когда сосредоточился, звуки вернулись.

Гул.

Гул.

ГУЛ.

Он чувствовал их физически, они давили на него, как…

Как волны.

Он порылся в вещах, доставая блокнот и уголь. Он набросал не рисунок, а схему волн, бьющих в него. Так же, как они текут между островами особыми путями, взаимодействуя, сталкиваясь друг с другом. Он вспомнил старые карты из нитей, показывающие взаимодействие волн вокруг Пантеона. Остров нарушает обычную океанскую зыбь, как и подводные хребты и расщелины.