Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Вторая дверь по правой стене была приоткрытой. За ней оказалась гостиная с накрытым столом. Тарелка с застывшей кашей, надкушенный хлеб. Стул отодвинут. Салфетка смята и брошена слева от тарелки. Похоже, когда я ворвался в лабораторию, оторвал того мужчину, выскочившего на меня, от завтрака.

Я обшарил гостиную, подтягиваясь на левой руке. Буфет, сундук у стены, ящики стола. Посуда, белье, писчая мелочь, отдельно связка ключей на кольце. Аптечки среди всего этого не нашлось ни одной.

Странно для дома, где хозяин режет людей, подумал я. Хотя, с другой стороны, дошло до меня чуть позже, наоборот понятно. Зачем лекарский ящик в столовой или гостиной тому, у кого за стенкой целое лекарское царство? Ладно. Значит, ищем.

Операционная. За жилой частью, дальше по лучу коридора, лежал зал с желобами в полу. Дорога до него заняла у меня многовато времени, конечно. Коридор был длинный, метров на семьдесят, а я одолевал его ползком, уже начиная проваливаться в какой-то транс.

Дважды в глазах темнело, накатывая мягкой волной от затылка. Оба раза я пережидал, уткнувшись лбом в пол и слушая, как в ушах толчками ходит собственный пульс. Уже хорошо — значит, крови во мне пока хватало.

Пол подо мной казался все мягче и приятнее с каждой минутой. Он звал лечь. Прямо тут, на плашках. Но это была очевидная ловушка. Если лягу, то уже не встану, и потому я продолжал ползти.

Операционная открылась с первого толчка. Тут горела целая гирлянда аварийных плошек, и в их красноватом свете я увидел уже действительно огромное помещение. Белый камень, крепкие, с винтовыми упорами под наклон столы в два ряда, желоба вдоль столов.

Над каждым столом с потолка свисала своя гроздь светильных гнезд, сейчас мертвых. Работали тут, похоже, круглыми сутками и в несколько рук. У дальней стены рядами темнели низкие и широкие дверцы: одна над другой, с ручками-скобами.

Их я узнал сразу. Такие же стояли в подвале лазарета форпоста. Туда складывали тех, кому лекарь уже без надобности. Проверять, пустые ли они тут, я себе запретил.

Зато шкафы вдоль ближней стены были именно тем, что я искал. Иглы в промасленной бумаге — целыми рядами, от толстых кривых до самых тонких. Нить в мотках. Бинты в стопках. Бутыли с растворами, подписанные ровным почерком: спирт, вытяжки, что-то бурое с пометкой про гниль.

Богатое хозяйство. Я сидел перед раскрытым шкафом на полу и, пожалуй, впервые за эти сутки начинал верить в удачу. Потом задавил это чувство, потому что радоваться было рано.

Сначала броня. Снималась она с меня едва ли не дольше, чем шел бой. Пряжки на левом боку смерзлись, ремни задубели, но хуже ремней была правая рука, которая на каждое усилие отвечала так, что темнело в глазах.

На одну только грудную пластину с пробоиной я потратил, по ощущению, четверть всех оставшихся сил. Пластина сходила с меня с сухим скрипом, кромки пробоины цеплялись за поддоспешник, и под конец я ее попросту отогнул, как отгибают крышку консервы.

Алые жилы, вплавленные в металл, были мертвы, оборванные в слишком большом количестве мест. При жизни они пили мой Дух и не пускали взрывы к телу, теперь же по ним прошел чужой лед, и смысла в них больше не было. Ладно. Броня свое отработала честно.

Поддоспешник присох к ранам за то время, что я был в отключке, и пришлось отмачивать его раствором, полоса за полосой, потом тянуть, зажав зубами край рукава.

Вид у ран оказался даже хуже, чем казалось при осмотре Духом. Грудь рассекло наискось, бедро вскрыто до самой кости и чудом не были задеты никакие крупные артерии. Плечо превратилось в лохмотья, а бок, содранный до ребер, уже отливал по краям сизым. И это все не считая кучи порезов от ледышек и отсутствующего куска кожиа на черепе.

Но я был жив. Оставалось просто со всем этим разобраться.

Шил я по порядку, от простого к страшному. Первый шов на ноге вышел кривой, стежки легли враскос, как у пьяного портного. Правая рука держала иглу с трудом, и работал я почти одной левой, правой только придерживая край кожи. Но к третьей или четвертой ране, когда счет стежков перевалил за третий десяток, рука к игле притерпелась и дело пошло чуть проще.

Живот и грудь шил лежа на спине, задрав подбородок и работая на ощупь. Иглу вел медленно, по вдоху на стежок. Вощеная нить шла туго, чуть цепляясь за кожу.

Вдох, прокол, протяжка. Глубокие раны я шить поверху не стал, а вгонял иглу прям в мясо, затягивая потуже, чтобы остановилась кровь, рассчитывая на то, что в итоге регенерация возьмет свое.

Со спиной пришлось выдумывать. Полоса между лопатками рукам не давалась. Я согнул из найденной проволоки валик, намотал на него бинт, вымочил в растворе и протянул полосу через спину, прижимая лопатками к спинке стула. Три прохода раствором, чтобы смыть засохшую кровь, потом сухой бинт через плечи в несколько десятков слоев, чтобы хоть как-то остановить кровь. Вышло криво, но хотя бы частично сработало.

Голову оставил напоследок. Лить раствор фактически на обнаженную кость было просто дичайше больно, и еще больнее от того, что кричать ни в коем случае нельзя.

Стол, за который я держался, ходил ходуном и мялся как бумага, несмотря на толщину стали в палец. Я пережидал белые вспышки в глазах, считая до десяти, и лил дальше. Проблема в том, что сшивать там было банально нечего. Кусок кожи просто отсутствовал, и еще хорошо, что на черепе не так много крупных сосудов.

Зато когда закончил, из-под волос ушел тот сладковатый душок, который означал далеко не самые приятные последствия. В итоге я замотал череп в три слоя, и в осколке зеркала на дверце шкафа увидел готового недоделанного покойника. Белый кокон с щелями для глаз.

Дальше пошла мелочь. Два сизых пальца на левой ноге, отходивших после обморожения колючей болью. Ключица, которую я перетянул через плечо восьмеркой. Ухо, порванное по хрящу.

Воду в слив спускал трижды, черпая ковшом из бака в углу и обмывая себя сверху вниз. Первая ушла бурая, густая, с нитками. Вторая розовая. Третья, под самый конец, потянулась почти прозрачная, только с легкой мутью. По воде я и понял, что закончил.

Отметил себе на будущее поискать хоть какую одежду по размеру, хотя на мой рост тут вряд ли кто носил, и палку под костыль, лучше с рогатиной. Еще отметил перетащить в жилую часть запас бинтов и одну бутыль с раствором, чтобы на перевязку потом пореже ходить через весь коридор.

До кровати в жилой части добрался на чистом упрямстве — той же дорогой, от стены к стене. Кровать была широкой, под меховым одеялом, и самой мягкой, какую я только видел.

Уже проваливаясь в сон, вспомнил про двери в лабораторию, что их, по хорошему, стоило бы чем-нибудь забаррикадировать, но сил уже никаких не было. Я уснул раньше, чем успел осознать опасность и напрячься.

Глава 22

Проснулся я от голода. Он пришел раньше боли и раньше памяти и такой, что темнело в глазах. Тело за время сна успело сожрать все, до чего дотянулось изнутри, и теперь требовало снаружи — немедленно и много.

Уста я привычно толкнул к работе первым делом, еще в полусне. Но Чара уперлась в ту же ледяную дрянь, что и вчера, и после первой же попытки затихла.

Собственно, от этого и был голод, о котором после перехода на Чары я, по большому счету, уже почти забыл. И теперь тело больше не могло получать чистую энергию из окружающего пространства. Значит, лечиться предстояло по-стариковски: едой и сном.

Сколько проспал, я определить мог разве что по чуть отросшей щетине. Часов в жилой части за весь обход не отыскал ни одних, окон в этом доме тем более не водилось. Да и в любом случае снаружи сейчас стояла полярная ночь.

Но главное, молчал внутренний счет времени, отрубившийся, видимо, от истощения. Спал ли я несколько часов или сутки? Я поскреб щеку и бросил считать. Впервые за много лет мне было почти все равно, какое сегодня число.

Из стула соорудил себе ходунки. Опирался на спинку и толкал перед собой: шаг, толчок, шаг. Смешное сооружение, но до кухни оно меня довезло.