Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Кухня была добротная, с разделочным столом во всю стену и рядами крюков по балке. В леднике при кладовой висело мороженое мясо целыми полутушами и стояли короба с полуфабрикатами, лепешки какие-то прессованные, крупы, овощи и прочее.

Я грыз мороженую вырезку прямо так, и горстями заедал крупой, тоже сырой. Лепешки тоже попробовал. На вкус они были, как прессованный жмых, зато сытость от них сразу начинала заполнять тело.

А потом я нашел бак с водой, врезанный в стену за кухней, с краном, и обрадовался по-настоящему. Даже сильнее, чем еде. Воду из операционных я пить почему-то остерегался, хотя мое тело по идее способно переварить даже дерево. Зато тут опасаться было точно нечего. Я пил, пока в живот лезло, потом умылся по локти, и от этой воды мне стало лучше, чем от всех растворов операционной вместе взятых.

Дальше существование свернулось в круг. Сон, жор, осмотр швов, снова сон. Я ел столько, что здоровому стало бы дурно, и спал по много часов. Тело брало все без остатка, гнало в раны, в кость и кровь.

Иногда сквозь сон или сквозь жевание до меня доносились какие-то вибрации, скрежет по камню. Один раз задрожал воздух от воя, срезонировавшего у меня в груди. Чем там жили соседи, знать хотелось меньше всего на свете.

Восстановление тем временем шло своим чередом, хотя и куда медленнее, чем обычно, из-за отсутствия доступа к Духу. Сначала я бросил ходунки и пошел вдоль стены. Потом уже мог ходить, ни за что не держась. Потом начал снимать швы с самых малых ран, поддевая узелки кончиком тонкого ножа и вытягивая нить короткими рывками, с тем особым нытьем по коже, которое было почти приятно.

Тело выкарабкалось. Моей жизни уже ничего не угрожало, хотя самые серьезные травмы обещали заживать куда дольше.

Со Столпом выходило хуже. Лед в нем стоял как стоял. Я пробовал крохами оставшейся силы, тонкими нитями с самого края, где корка казалась слабее. Ноль. Пробовал обычным бытовым теплом снаружи, часами грея грудину у печи на кухне. Ноль. Пробовал на пике голода и на пике сытости. Тот же ноль.

Значит, силой этот лед мне пока было никак не побороть. И так как наружу я выбраться тоже пока не мог и не мог нормально тренироваться, чтобы не привлечь внимание пленников в лаборатории грохотом, оставалось только ждать.

Но это не значило, что я собирался просто спускать часы и дни жизни впустую. У меня вокруг было жилище, вероятно, одного из главных авторитетов лабораторного комплекса Черной Кости. И в этом жилище было одно место, куда я до сих пор заглядывал только краем глаза, потому что отдых и восстановление были в приоритете.

Кабинет.

Он оказался меньше гостиной и в неизвестное количество раз богаче ее. И богатство стояло на полках. Книги от пола до потолка, по трем стенам, и корешки у них были затерты до бахромы.

Я снял первую попавшуюся, потом вторую, потом третью, пятую, десятую. Дух Зверей. Строение звериных Камней. Токи Духа в живой ткани. На этих полках была библиотека, вероятно, уникальная для всей планеты, собранная тем, кому разрешалось тут почти все.

Отдельный шкаф был отведен под одинаковые толстые записные книжки в кожаных переплетах. Дневники. Ровный, убористый почерк — тот же, что на некоторых бутылях в операционной. В заглавии каждого значился автор: Сушкин Федор Михайлович.

Вот, значит, чей это был дом и кого я спалил походя, взбешенный его работой. Но раз уж мне выпал такой шанс, нужно выудить из его записей и библиотеки столько, сколько смогу.

К сожалению, сказать было куда проще, чем сделать. Очень быстро выяснился мой потолок. Сушкин писал и книги собирал для себя и для равных: людей, у которых за спиной стояли десятилетия этой науки. Разжевывать он ничего не собирался.

Термин цеплялся за термин, ссылка за ссылку, и чтобы понять иной абзац, мне приходилось лезть в три книги подряд. Теория в академии против такого письма выглядела как букварь против энциклопедии.

Иногда я мог осилить едва ли страницу за час. Но не отчаивался и не опускал руки, тем более что подобные научные дебри занимали от силы процент записей. В основном Сушкин писал совсем про другое: описывал свои сны, то, что ел на завтрак, писал, какие вокруг идиоты, погружался в воспоминания о детстве, даже эротические фантазии записывал, а иногда и зарисовывал.

Так что в целом через его записи я продвигался относительно быстро, а там, где что-то не понимал слишком долго, просто вырывал нужные листочки и складывал их в отдельную стопку.

Про «Белый Код», объявленный той Магессой, я нашел на вторую или третью неделю. Сушкин поминал его между делом. Белый код означал эвакуацию людей, а также уничтожение комплекса. Собственно, как я и думал.

Не знал я только о том, чем Черная Кость уничтожила свой купол и едва не убила меня. Источником льда, который, как выяснилось, должен был заполнить весь купол целиком, был Артефакт Империи, то ли выкраденный, то ли найденный Костью. Ровня тому, что лежал под южным форпостом и звал к нему Зверей со всего моря.

Сушкин разбирал его свойства на четырех страницах, с расчетами, и из этих расчетов я понял, что пробить этот лед практически невозможно. Сила, создавшая его, была эквивалентна Магу уровня Эфирной Туманности, что куда выше всего, чем могли похвастаться люди Смоленска-2. Его можно было лишь потихоньку колупать. Днями, неделями, месяцами.

Снаружи за мной сюда никто не придет в ближайшее время, это стало совершенно ясно. Свои, если кто уцелел и если кто ищет, упрутся в тот же лед, что и я, только с другой стороны.

Кривой плюс во всем этом все же был: внутрь теперь тоже не войти никому. Кость, если ей вздумается вернуться за своим добром, упрется точно так же. В моем положении и такой плюс шел в зачет.

Некоторое время оставался вопрос, почему я жив. По белому коду мне полагалось сейчас быть вмурованным в лед вместе с пленниками и всей лабораторией. Ответ нашелся через несколько дней в очередном дневнике.

Сушкин перенастроил артефакт. Тайно, за спиной у собственного начальства, сместив его работу. Он писал об этом прямо, со злой гордостью человека, уверенного в себе и своей работе настолько, что ему плевать на кару. И даже перечислял, какие узлы перенастроил, пока дежурные спали.

Труд его жизни: лаборатория, библиотека и архив направления, не должны быть уничтожены, по его словам. Пусть лучше все это остается погребенным подо льдом.

Так что в каком-то смысле своей жизнью я обязан именно ему. Но благодарности в себе так и не нашел. И сел читать дальше.

Первый самородок в хаосе дневников Сушкина нашелся про крота Черной Кости. Четыре строки, всего четыре, между жалобой на мороженую капусту и расчетами доз.

Сушкин писал, что сведения о нападении пришли сверху, от источника из верхушки Орлов Сияния. Кто это, он не писал, но в другом месте я нашел упоминание визита в комплекс некой «особой гостьи», и по контексту было понятно, что это и был тот самый крот. Внешность Сушкин опять же не описал и имя не назвал, а единственной характеристикой гостьи было «красивая баба».

Я переписал все, касающееся крота, буква в букву, вместе с датой записи, на отдельный лист. Когда отсюда выберусь, обнаружение этой «бабы» станет одним из первостепенных дел в моем списке.

Описание было, мягко говоря, расплывчатым, но Маг в верхушке Орлов должен быть как минимум Сферой шести Кругов. Значит, список подозреваемых сам собой сокращался до всего десятка человек, из которых женщин было в худшем случае пятеро, а скорее не больше трех.

Второй самородок оказался не таким актуальным, как первый, но в глобальном смысле важнее во сто крат.

Это называлось Точкой Истока. Сушкин поминал ее как нечто очень известное в узких кругах. Главный излучающий артефакт терраформинга, который когда-то сделал эту планету пригодной для жизни.

Ее искали все: и Черная Кость, и Кавелины. Искали многие десятки и даже сотни лет. Но в итоге пришли к неутешительному выводу: вход в Точку невозможно точно определить без выполнения неких условий, даже при том, что ее примерное положение было известно.