Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Я мог взять этот ручеек и повести по Столпу, ускоряя растопление льда и возвращение своих сил. И чем шире будет ручеек, тем быстрее пойдет процесс, так что я сразу этим занялся.

Тонкое, постоянное давление теплого Духа на границу льда, само себя поддерживающее. Лед действительно начал отступать быстрее, хотя по факту все равно это было позорно медленно. На полное восстановление должны уйти месяцы. Но главное было в том, что я начал движение к цели.

А еще, так как предельный объем Духа стал крошечным, а уровень контроля над ним не упал, степень контроля выросла во много раз. И это оказалось очень удачным, поскольку слияние в Единый Дух должно было стать самым сложным техническим вызовом для меня, возможно, за всю мою жизнь.

Сначала я попытался следовать тому, что понял из книги. Вычленить Чистый Дух, для чего понадобилось где-то часов пять подготовки, оставить три вида Духа, каждого равная доля, свести в общий поток и заставить слиться.

Тоненькие потоки Духа сошлись, подержались вместе, пожалуй, вдоха два, но потом разошлись, как масло с водой. Родная энергия Практика при этом теснила обе пришлые сплошным напором.

Я повторил, потом еще и еще. Не знаю точно, сколько дней на это убил, но все было без толку.

Тогда попробовал идти через Кольцо, которое по идее отвечало за контроль энергии куда больше, чем Столп. Но распад случился еще раньше, чем в первом заходе, и имел последствия. Благо, что я манипулировал лишь крошечными долями Духа, иначе взрыв в груди убил бы меня, разорвав сердце на части.

Рисковать так было нельзя. Я продолжил двигаться по первой дороге, а когда уставал, сидел над трактатом, пытаясь понять, что делаю криво. Возможно, это в принципе нельзя сделать?

Ответ нашелся в главе, которую я до того проскочил. Она толковала о росте Духа у зверей, и к себе я ее примерять сперва посчитал лишним. Зря посчитал. Одна строка разом поставила все на место. «Дух помнит ту дорогу, которой рос».

Я перечитал ее, наверное, раз десять подряд. «Дорогу, которой рос». Значений у этого могло быть много, и каждое из них могло иметь место.

Но мне приглянулось такое: Единый Дух состоит из равных пропорций трех типов лишь в природе. В теле Мага, Практика или Зверя, выросший вместе с носителем, Единый Дух, если и возможен, не может состоять из равных частей. Должно быть основание, обусловленное самим носителем.

Очередной заход я выстроил на основании этой теории. В середину лег стержень Духа Практика, родной поток. А два других я отправил виться вокруг него, как лианы вокруг дерева.

И хотя это был очередной провал, я четко ощутил резонанс, который сигнализировал о том, что теперь путь правильный. Пятая попытка. Двадцатая. Сотая. Четыреста одиннадцатая…

Я сидел с закрытыми глазами и смотрел на нить Единого Духа. Она была плотнее моего собственного почти вдвое, стабильнее и буквально чище.

Прогнав ее по телу, понял, что она и со льдом справлялась куда лучше. Тот будто растворялся на пути Единого Духа. До практического применения, однако, было очень далеко. Когда я попытался вывести эту нить из тела, она тут же исчезла, снова распавшись на составляющие.

Но начало было положено. Сколько предстоит месяцев или лет, я прикидывать пока бросил, потому что считать тут еще было нечего: одна капля служила слабым показателем.

Дальше жизнь встала в режим, который я держал строго, по-строевому. Правда, без побудки.

Главной работой стало чтение: с утра, на свежую голову, страница за страницей вниз по полкам. Слияние шло вторым, и скорость объединения, объем Единого Духа и контроль над ним постепенно росли. Восстановление тела получало остаток дня.

И так прошло полтора года. Наконец, я был готов покинуть это место и выяснить, прав ли в своих догадках.

Глава 23

Сборы начал с книг.

За полтора года я прочел собрание Сушкина целиком, часть вообще по два-три раза, и сейчас стоял перед стеллажами с пустым вещевым мешком и решал простую задачу. Взять, конечно, хотелось все, но что-то надо было оставить Империи, чтобы они не подумали, что утащил с собой слишком много.

Трактат лег на дно первым, завернутый в кусок чистой холстины. Потом я начал отбор. Снимал книгу с полки, открывал на заложенных страницах, прикидывал, чем она мне еще пригодится, и либо укладывал в мешок, либо ставил обратно.

Всего вышло около двух десятков томов. Я перевязал стопку ремнем, чтобы не разъезжалась, и уложил поверх трактата.

Дневники целиком забирать смысла было мало. Большую их часть занимали хозяйственные записи, счета и жалобы на подчиненных, и я еще в первые месяцы прошелся по всем тетрадям и вырвал те листы, где было главное.

В отличие от книг, которые собирался оставить себе, листы из дневников я планировал отдать в итоге Кавелиным, и теперь эта пачка, толщиной в два пальца, перетянутая шнуром, легла в мешок последней из бумаг.

Потом настала очередь железа.

Обломки секиры лежали у стены. Два полумесяца (один в виде трех кусочков), древко, разломанное надвое, и россыпь осколков. Целый полумесяц я согнул почти пополам, чтобы получилось его протащить, и теперь он походил на исполинский рыбацкий крюк.

Жалко было до сих пор. Подарок Михаила, оружие, с которым я прошел форпост, черепаху и эту лабораторию, заслуживал либо перековки, либо заслуженного места на стене моего дома, если у меня когда-нибудь будет дом. Я обмотал лезвия мешковиной и поставил рядом с книгами.

С броней вышло проще. Она была почти полностью уничтожена, как и секира, но, признаться, к ней у меня не было такого сентиментального отношения, даже несмотря на то, что я выковал ее своими руками.

Так что решил просто оставить ее тут, в месте последнего боя. Это в каком-то смысле тоже было почтение памяти.

И на этом, по сути, все. Еда мне была больше не нужна, никаких лабораторных материалов брать с собой не собирался — брезговал. Тем более не нужны мне были бытовые предметы из комнат Сушкина. Оставалось лишь попрощаться.

Я вышел в главный зал и остановился посреди него. Под сводом привычно и сухо гудели аварийные лампы, питаемые от автономного генератора. Этот гул полтора года заменял мне и сверчков, и ветер, и человеческие голоса.

Взгляд упал на пустые клетки. Пленников я выпустил из клеток, как только вернул себе достаточно сил. Кормил их, разговаривал с каждым. Перепробовал на них все, что нашел у Сушкина о работе с чужим Духом, и еще много того, чего у него найти было нельзя.

Но через несколько недель осталось только признать очевидное. То, что с ними сделали, было необратимо. Разум в этих телах выгорел до основания, остались боль, голод и стремление убить меня, и с каждой неделей боли становилось больше.

Я убил их сам — каждого, быстро и максимально безболезненно. Тела кремировал.

Постоял еще немного, потом поднялся в воздух и подлетел к потолку. Из того колодца, что я когда-то пробил за пару ударов, все еще торчал ледяной столб, нисколько не изменившийся.

Второй, шагах в трех от него, я выжигал полтора года: с оплавленными краями и настолько узкий, что я мог в него протиснуться, только вытянув руки вперед, как пловец, прыгающий в воду рыбкой.

Я примерился, выдохнул и просочился в него.

Холод льда артефакта тут же впился в кожу болезненными иглами. Сейчас у меня было достаточно энергии, чтобы экранировать его воздействие, но поначалу это была самая настоящая пытка.

К счастью, протолкнуться нужно было совсем недалеко. Я выдыхал, стенки на миг покрывались изморозью от моего же тепла, и следующим движением я эту изморозь стирал грудью. Под моими ногами, следуя за мной, тянулись три мешка: с книгами, обломками секиры и одеждой, которую я, чтобы не застрять в колодце, пока что на себя не надевал.

Метр я прошел, потом еще один. На третьем свело пальцы, и я погнал Дух в кисти, отогревая их изнутри. И вот, наконец, магический лед сменился обычной вечной мерзлотой, которая была мне вообще не страшна.