Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

Дороги к Сан-Годенцо были заполнены – мы тащились в веренице повозок, запряженных лошадьми и быками, а были ещё пешеходы, которые шлёпали кто босой, кто в грубых сапогах, кто налегке, кто гружённый мешками и корзинами. Со всех сторон слышался разноместячковый говор, летели названия – Сан-Антонио, Сан-Паоло, Сан-Фелисио, Сан-Маддалена и Грандена, Валькувия, Вальтравалья, Дументина и Поверина

– Народу много, – со знанием дела заявила Ветрувия. – Не как в Милане, но много. Ехали бы ещё поскорее, а то опоздаем к открытию. Хоть бы наше место не заняли…

– Так заплатили же, – напомнила я ей, но моя подруга лишь мрачно усмехнулась.

К открытию ярмарки мы, к счастью, успели. На площадь нас пропустили только после того, как нашли наши имена в списках и проверили расписку, что взнос за участие был уплачен в полном объёме.

Мы привязали лошадь возле остерии «Чучолино», нашли своё место напротив ратуши, перетащили из повозки стол, скамейки и прочее, причём я сильно пожалела, что не взяла с собой Миммо или Жутти – так их можно было оставить охранять повозку. Хорошо, что вовремя появился Фалько со своей сестрой, и мы с Ветрувией оставили его в повозке, а на площади усадили Клариче, которая оказалась бледной, худой девушкой. Она держала лютню, которая казалась больше неё самой, и робко смотрела большими печальными глазами. Я тут же сунула ей кусок хлеба, густо намазанный вареньем, а в ответ на недовольный взгляд Ветрувии сказала, что нам нужны радостные румяные люди, чтобы привлекать клиентов, а ничто так не радует, как вкусная еда с самого утра.

Рядом суетились другие торговцы и ремесленники, толкались, ссорились, о чем-то договаривались, а иногда чуть не дрались – и всё это так походило на театральные постановки, что даже не было страшно. Я сразу и с головой окунулась в эту яркую, пёструю суету, и даже умудрилась так же театрально повздорить с соседним прилавком, когда хозяин попытался под шумок стянуть у нас скамеечку.

Скамеечку я отстояла и заметила, что в нашем ряду почти все торговали вареньем. Сравнивая прилавки, я осталась довольна – наша явно выигрывала по внешнему виду. А уж по качеству товара… Там посмотрим, у кого вкуснее.

На полках я расставила стеклянные бутылки и горшочки с вареньем, развернув их этикетками, на столе расположились блюда с тартинками – тонкими ломтиками хлеба, подсушенного на раскалённой сковороде. До поры до времени я накрыла их чистой тканью, чтобы не засиживали мухи. Рядом красовался рекламный стенд с вишенками, а Фалько уже напевал весёлую песенку под аккомпанемент лютни.

Но вот часы на ратуше пробили восемь раз, а потом раздался звонкий голос трубы – на всю площадь, с переливами. Это означало, что торговля началась.

– Ну всё, дорогие мои, – объявила я своей маленькой компании, – пожелаем нам удачи!

Глава 19

Не знаю, что было причиной – вишенки на доске объявлений, песни Фалько или варенье, зарекомендовавшее себя в «Чучолино», но к полудню я поняла, что товара катастрофически не хватает. Дегустационные тарелки по три сольдо за тартинку с ложечкой варенья пустели на глазах, хотя Ветрувия строго следила, чтобы дважды никто не подходил, горшки с полок улетали вместе с этикеточками, хотя я просила три флорина за горшок, ёмкостью на два стакана. Некоторые подходили со своими горшками, просили налить варенья на одну лиру или на две, и я пожалела, что не взяла весы, потому что разливать приходилось на глаз.

Всё-таки, я была очень непрактичной торговкой. Ветрувия оказалась совершенно права. Но и с моей небрежностью дела нашего прилавка шли гораздо лучше, чем у прочих.

У соседних прилавков было пустовато, и торговцы недовольно косились на нас, а потом не выдерживали и подходили попробовать.

А люди всё прибывали и прибывали, толпились, чтобы съесть тартинку, слушали, как заливается соловьём Фалько. Он пел, в основном, народные песенки, и Клариче очень неплохо играла на лютне, подхватывая мелодию. Время от времени он заводил «Сам Марино адвокато обожает мармеллата» и я с удовольствием подпевала, по мере своих вокальных возможностей.

Тем более это избавляло от необходимости отвечать. Особенно разговорчивым мужчинам, среди которых кроме гробовщика, пекаря, кожевников, горшечника и прочих уже известных мне личностей обнаружилось много новых. Все они лезли прямо к столу, за которым я стояла, и желали узнать не столько о сортах варенья, сколько о том, не собираюсь ли я подумать о семье, потому что быть вдовой – участь тяжёлая и почти страшная, и каждой женщине в хозяйстве необходим мужчина, который будет как каменная стена, не говоря уже о прочем.

Я отшучивалась, иногда делала вид, что не понимаю намёков, подпевала Фалько, улыбалась и старалась не ошибиться при подсчёте монет.

К обеду народу прибавилось, солнце палило, ноги у меня уже гудели, и я пожалела, что не догадалась обзавестись тентом или зонтиком, на худой конец. Интересно, есть ли тут зонтики или их ещё не изобрели?

В обед мы наскоро перекусили хлебом с сыром и сбегали по очереди в остерию «Чучолино», чтобы наведаться во внутренний дворик. Я воспользовалась случаем и умылась, ополоснув руки до локтей и шею, чтобы немного охладиться.

Часа в два пополудни, Ветрувия заменила меня у прилавка, и пока я сидела на лавке рядом с Клариче, давая отдых усталым ногам, мужчины обступили меня кругом и вовсю распустили хвосты. Я нахохоталась от души над их грубоватыми попытками понравиться, и не забывала рекламировать наше варенье, уверяя, что кроме него меня в этой жизни ничто больше не интересует.

После полудня на площади начались выступления бродячих актёров. Натянули канат, жонглёр подкидывал горящие факелы, в кукольном театре пронзительными голосами верещали Арлекин и его неверная невеста. Фалько начал сбиваться с ритма, и я сжалилась – отпустила их с сестрой на пару часов посмотреть представление. Заодно отпустила и Ветрувию, заметив, что она косится тайком и вздыхает.

Я прекрасно справлялась одна, потому что народу поубавилось – кого-то отвлекли актёры, кто-то отправился в «Чучолино», чтобы перекусить и выпить.

Гробовщик безуспешно пытался соблазнить меня лодочной прогулкой, а я со смехом уверяла, что боюсь воды, когда появился Марино Марини. Я не сразу его увидела – заметила только, когда он подошёл вплотную к моему столу и бросил на глиняную тарелку серебряную лиру.

Гробовщик и остальные тут же присмирели и отступили, таращась на адвоката с ещё большим восторгом, чем на меня. Можно было даже приревновать, но я приветливо улыбнулась и спросила:

– Чего бы вы хотели, синьор Марини?

Его появление многих заставило оглянуться – даже на артистов глазеть перестали.

– Хотели попробовать ваше знаменитое варенье, синьора. Сдачи не надо, – ответил он без тени улыбки и взял с блюда две дегустационные тартинки.

Одну сразу же съел сам, вторую предложил своей спутнице – Козиме Барбьерри, разумеется. Козочка не побрезговала и тартинку съела, а потом громко с преувеличенным удивлением спросила, обращаясь ко мне:

– Вы ведь вдова? А почему траур не носите? Да ещё хохочете на всю площадь…

Мне показалось, что теперь все смотрят на меня. Хотя Арлекин продолжал верещать безумным голосом, а жонглёр всё так же швырял в небеса горящие факелы.

Пару секунд я молчала, ожидая, что Марино Марини одёрнет свою Козу, но адвокат тоже молчал, пристально глядя на меня, будто ожидая ответа.

Возможно, я что-то упустила, но Ческа и компания тоже не соблюдали траур. А на ярмарку так и вовсе нарядились, как попугаихи – в пёстрые полосатые юбки и разноцветные корсажи.

– Что поделать? – сказала я, понимая, что помощи мне не дождаться. – Не могу позволить себе такую роскошь, как траур, милая синьорина.

– Роскошь? – ещё театральнее удивилась Козима.

– Этот мир несправедлив, – сказала я, продолжая улыбаться. – В нём бедные не имеют права даже на горе. Если я хочу поддержать свою семью и сама подольше задержаться на этой бренной земле, я должна работать, а не плакать. Как вам варенье, кстати? У нас есть чудесное варенье из розовых лепестков. Как раз для нежных и богатых синьорин, которые могут себе позволить слёзы и уныние.