Деревенщина в Пекине 8 (СИ) - Форд Крис

Над ними стоят трое мужчин.

Двое, ближе к креслам, держат в вытянутых руках тазеры с яркими жёлтыми корпусами, нацеленные на хозяев квартиры. Третий стоит чуть в стороне и вещает так, как говорят с трибуны, смакуя собственный голос:

— Речь вообще не о нём, — небрежный кивок в сторону Вана, как на мебель. — Но вы, Ши Тин, являетесь сотрудником государственного органа. Вы давали присягу и подписывали обязательство о неразглашении. Своими действиями вы позорите форму, которую носите. Хочу, чтобы вы очень чётко осознали: никто в этой стране не вправе ставить личные привязанности выше служебного долга. Даже ваше нынешнее положение вас не оправдывает…

Он продолжает, упиваясь каждым оборотом. Но я уже не слушаю окончания фразы.

Время, кажется, замедляется. Я вижу всё и сразу: спины двоих с тазерами, глаза невесты Вана, которые на долю секунды перескакивают на меня и сразу же возвращаются обратно, чтобы не выдать.

Справа на столике замечаю массивную вазу, из плотного прозрачного стекла, с толстыми стенками и тяжёлым дном, литров на десять. С виду — декоративная вещь для интерьера, но в руку ложится более чем удобно.

Шаг, второй, замах.

Ваза обрушивается на затылок ближайшего. Не разбивается, ух ты.

Второй не успевает обернуться, его настигает та же участь. Палец в моменте сжимается на спуске, но гарпуны с сухим треском уходят куда-то в стену.

Оба валятся на пол.

Стекло не разбивается, ни трещины.

Третий реагирует. Поворот корпуса, рука ныряет под пиджак, что логично с его позиции. К сожалению, я далеко и не успеваю.

Слева налетает До Тхи Чанг и футбольным ударом ноги заряжает ему между ног. Мужчина, кажется, отрывается от пола на сантиметр и издаёт хрип, в котором нет человеческого. Потом складывается пополам и оседает на паркет, подтягивая колени к груди, с распахнутым в беззвучном крике ртом.

Пока он дезориентирован, вьетнамка мешком валится на него сверху. Колено в спину между лопаток, левой рукой выкручивает запястье, правой выдёргивает пистолет из кобуры. Тип даже не шевелится.

Тишина.

Ван Мин Тао моргает, пытаясь сфокусироваться. На его рубашке кровь, дыхание тяжёлое, пытается что-то сказать, но слов не слышно. Зато глаза живы, он видит меня и узнаёт, скоро придёт в себя.

Его новая половина в порядке настолько, насколько это возможно:

— Спасибо, конечно, — произносит она хрипло. — Но вы понимаете, что только что сделали и во что влезли?

Думаю вслух:

— У моей подруги, пока ещё офицера МВД пекинского управления…

Подруга Вана едва заметно качает головой и по выражению её лица понятно, что пекинское управление здесь не поможет. Не тот масштаб.

— … есть другая подруга, — продолжаю. — Не знаю, из какого ведомства, но явно более серьёзного. Я не знаю, кто она.

— Продолжай.

— Хуан Цзяньру ожидает ребёнка. И из вашей беседы во время застолья, где мы познакомились, я понял, что вы тоже. Прямо об этом никто не говорил, но по смешкам и намёкам я всё сложил.

— Так и есть, — кивает. — Дальше?

— На моих глазах произошло нарушение сразу нескольких нехороших статей, начала конфликта я не застал.

— Продолжай.

— Я случайно оказался свидетелем того, как неустановленные лица проникли в жилище подруги моей подруги. Я, студент-политолог, профессионально разбирающийся в иерархии наших правоохранительных структур, не увидел у троих неизвестных, чьи действия имели явные признаки уголовного правонарушения, никаких видимых внешних атрибутов того, что они из вооружённых сил, армии, полиции или любого другого органа китайского государства.

— И не мог увидеть, внутренняя специфика. Но для дознания обоснованно. Говори дальше.

— При этом, представители любого государственного органа обязаны действовать строго в соответствии с тем, что разрешено им специальным профильным законом: гражданин по умолчанию имеет право на всё, что не запрещено, а государственный служащий — лишь на то, что ему разрешено. Основы государства и права, первый курс моего факультета в том числе. Любое отклонение от предписанной законом процедуры по умолчанию и автоматически является нарушением закона государственным служащим.

— Это так и есть? — она на ходу перекраивает какую-то свою мысленную линию. — Я не в курсе внутреннего законодательства, особенно по этим нюансам.

А ведь она не юрист по образованию, иначе знала бы теорию. Но кто спутница Вана по диплому, спрашивать не будешь, хотя и интересно.

Параллельно в её логике проскальзывает привычка не оглядываться на легитимность собственных действий. Занятный нюанс.

— Ни формы, ни предъявленных удостоверений, — смотрю под ноги. — По роду подготовки в вузе я знаю, что применение любых специальных средств, особенно электрического воздействия типа тазера, по беременной женщине категорической запрещено законом. Китайская Народная Республика — не страна третьего мира, где жизнь гражданина ничего не стоит.

— Хм.

— Кто утверждает обратное, спорит не только с законодательством Китая, но и с товарищем Си Цзиньпином лично — его последнее выступление на Пленуме, например. И предыдущие заявления. Он строго транслирует именно эту линию всё то время, что я учусь.

— Для дознания звучит более чем, — она соглашается с какими-то собственными мыслями, расфокусировав взгляд. — Со студентом другого ВУЗа ещё можно было бы пободаться, но не с кем-то с твоего факультета — слишком много шума, невнятные последствия. Плюс ваши преподаватели вхожи в равноценные кабинеты, с которыми бодаться на ровном месте не с руки. Опять же, у некоторых из ваших профессоров даже учился кое-кто из самых верхних кресел — горизонтальные связи опасного уровня. И ученик учителя всегда выслушает — это как минимум. — Поднимает взгляд на меня. — Ты на хорошем счету в университете?

— С тем профессором, которого вы сейчас не назвали по фамилии, в нормальных учебных отношениях. Подхожу после занятий, задаю вопросы, получаю дополнительный материал. Изучаю, отчитываюсь, не дожидаясь итоговых. Иду на автомат. Сам дед мне нравится — он не боится думать.

— Хм.

— Тот, кто при мне нарушает закон, нападая на беременную гражданку КНР способом, исключенным даже на уровне ведомственной инструкции, с моей точки зрения замахивается на основы моего государства, их я изучаю профессионально. — Выдерживаю секундную паузу. — В этой ситуации у меня тупо не остаётся выбора — свою Родину и текущий партийный курс я буду защищать любой ценой и от кого угодно. Особенно — от анонимов без удостоверений.

Ван Мин Тао хлопает в ладони.

Звук получается вялый, влажный, но это именно аплодисменты. Хозяин квартиры слабо улыбается разбитыми губами, вытирает тыльной стороной ладони кровь из-под носа и произносит, едва ворочая языком:

— Как же хорошо, когда на сцене появляются свежие мозги. — Он поворачивает голову к жене. — Это звучит достаточно серьёзно?

Она кивает.

— Ну и всё. По затылку этих двоих бил я, — продолжаю. — А третий полез за оружием, его оглушили. До Тхи Чанг — иностранка. Она скрупулёзно соблюдает законодательство Китая и мы все знаем, что ни один государственный орган не имеет права применять огнестрел без двух устных предупреждений и предупредительного выстрела. Он полез за пистолетом, предупреждения мы не слышали.

Невеста Вана молча кивает.

— Значит, с третьим пусть разбираются вообще с Посольством Вьетнама. До Тхи Чанг дома — дочь непростых родителей. Наша согласованная взаимная позиция: мы пришли в гости, а попали на какие-то уголовные разборки. Ничто в мире не может оправдать агрессии в сторону беременной женщины в Китайской Народной Республике.

— Спасибо. Может сработать.

До Тхи Чанг вытаскивает из чужих штанов кожаный ремень. Она стягивает запястья того, на ком сидит, за спиной, щиколотки подтянуты вверх и всё это обмотано вместе так, что тип лежит, выгнутый дугой, и хрипит.

Вьетнамка поднимается, снимает с полки мой телефон и подходит, протягивая его. Экран всё ещё горит красной точкой записи.