Деревенщина в Пекине 8 (СИ) - Форд Крис

Договорить мне не дают.

Её ладонь ложится мне на рот резко и мягко одновременно. Пальцы прохладные, пахнут чем-то цветочным. Япин качает головой так энергично, что волосы взметаются веером, а расширенные глаза смотрят на меня почти с испугом.

Мимо как раз проходят студенты с соседнего потока. При виде нас с Япин вместе, они замедляют шаг. Люди, общающиеся как кошка с собакой, внезапно что-то обсуждают. Ещё и добровольный тактильный контакт, прямо посреди коридора. Такое всю неделю обсуждать будут.

— Молчи, — шипит одними губами. — Ничего не называй. Ты даже не представляешь, куда сейчас попрыгал. Прямо по больной мозоли.

Она убирает руку, оглядывается через плечо и, дождавшись, пока студенты пройдут, медленно выдыхает.

Я стою неподвижно, пытаясь понять, что именно только что произошло. Слово «ЦК» сработало как удар по нерву. Выходит, в их семье сейчас что-то завязано именно на этом.

— Я не специально. Извини.

— Знаю, что не специально, — спокойно отвечает Япин. — Это не мой уровень. Езжай к отцу и сам ему всё объясняй. Он сейчас в том самом доме, где новая квартира. Я тебе скину всё в вичат. Сейчас он без связи по своим личным причинам.

Глава 22

Электромобиль, который мы взяли на сутки в прокате, скользит по вечерней магистрали почти беззвучно. Ни рокота мотора, ни привычной вибрации в руле, только шорох шин по влажному асфальту да тихое гудение климат-контроля. Навигатор ведёт нас к адресу, который скинула Ван Япин.

Причина лежит у До Тхи Чанг под ногами.

Я кошусь вниз на светофоре. Спортивная сумка стоит между её коленями и занимает почти весь коврик со стороны пассажира. Молния застёгнута не до конца, в просвете виднеются плотные пачки в банковской ленте. От такой сумки не отмахнёшься, как от пакета с продуктами. Одной своей тяжестью она выматывает душу.

Не удерживаюсь:

— Когда я такую сумку с деньгами нёс, меня попытались прихлопнуть. Спасибо Бай Лу, она тогда меня выручила. Спасло предчувствие.

До Тхи Чанг поворачивает голову:

— Ну так я вьетнамка, которая недавно заехала в страну. Это ты должен объяснять, откуда у тебя деньги. А я в любой момент могу показать дату пересечения границы, извиниться, задекларировать сумму, пускай даже с символическим штрафом, и разойтись миром. Иностранец, который ввёз в Китай деньги, в этом смысле имеет больше прав. Ирония.

— Я уже ничему не удивляюсь, — качаю головой. — В университетах иностранцы могут учиться бесплатно, даже если мозгами не отличаются. Главное — язык знать, и то, на базовом уровне. Для своих такой возможности нет. Всё за деньги, если ты только не гений с идеальный гаокао. А всё почему? Потому что университетам нужны иностранные студенты, чтобы продвигаться вверх по рейтингу.

— Да, это забавно, — в голосе вьетнамки веселье. — Там, где своих гнут и бьют ниже пояса, меня проводят, доставят и пылинки сдуют! Особенно, если пригрожу, что подниму шум как иностранный инвестор. Руководители КНР у вас были разные, но в одном сходились все: иностранный инвестор — это священная корова, а не дойная. Тот, кто нападает на него, нападает на самого товарища Си, а у него пока ещё есть ресурсы, чтобы отстоять свою точку зрения там, где он считает, что прав.

— Ты быстро поняла наши расклады, — признаю.

— Ещё бы. — Она щурится, глядя на огни встречных машин. — И вообще, деньги для Ван Мин Тао. Дивиденды, мы их делим раз в неделю. По факту, его гонорар — имеем право. Налоги уплачены, захочет — в банке держать будет, захочет — под матрасом. Да хоть стены новой квартиры обклеит, его святое конституционное право даже в ваших реалиях.

Ван Мин Тао очевидно от кого-то шифруется, это слово подходит лучше всего. У него есть квартира, адрес, дочь, бизнес, помощники, то есть физически он существует, но по факту его не достать. Телефоны молчат, рабочие номера отвечают автоответчиком или длинными гудками, а через Ван Япин мне пришлось выуживать адрес, как через шлюзовую камеру. Единственный канал, который сейчас работает — личный. Прямой разговор лицом к лицу. Для человека его уровня это как минимум странно.

Дальше начинаются мелочи, из которых и складываются тревожные картины.

В стране, где за булочку платят телефоном, а за такси не достают бумажник, сумка с наличными выглядит инородным телом. Дивиденды между партнёрами делятся переводом, с платёжкой и печатью. Кому нужен наличный гонорар в таком количестве, пачки в банковской ленте, которые весят как мешок картошки? Но в целом идею До Тхи Чанг я понял.

Не знаю, что произошло у Вана за последние дни. Знаю только, что на его компанию давит кто-то сверху и странно, что Япин так отреагировала на «ЦК». Вздрогнула, как от пощёчины.

— Ты чего притих? — спрашивает До Тхи Чанг, заметив, как я барабаню пальцами по рулю.

— Не нравится мне, что Ван Мин Тао вот так пропал.

Жилой комплекс выплывает из вечерних сумерек как выставочный макет. Высокие башни из стекла и светлого камня, подсвеченные снизу прожекторами. За оградой в свете фонарей угадывается целый ландшафтный парк. Рядом с главным корпусом, словно напоказ, горит подсветкой фонтан. Видно, что на отделке не экономили.

Квартиры в таком комплексе, мягко говоря, не для смертных.

До Тхи Чанг вытаскивает сумку на тротуар, перехватывает обе ручки и перекидывает через плечо. Выглядит это настолько будничным, что любой случайный прохожий принял бы её за вернувшуюся с тренировки спортсменку.

Подходим к калитке рядом с воротами. Я поднимаю руку, чтобы набрать номер квартиры, и тут калитка с мягким щелчком открывается изнутри.

Навстречу выходит женщина лет семидесяти, невысокая, в стёганом бежевом жилете поверх шерстяного кардигана. На поводке у неё рыжий шпиц с лисьей мордочкой и розовым ошейником, который сразу принимается обнюхивать ботинки До Тхи Чанг. Старушка улыбается, придерживая створку ладонью.

— Да проходите, чего вы стоите, не надо трезвонить, — говорит она с тёплой снисходительностью, с какой обычно обращаются к молодёжи. — Вы в какую квартиру?

— В двести семнадцатую.

— Двести семнадцатая… тридцать третий этаж. Там я никого не знаю.

Холл главного корпуса встречает нас прохладой и запахом свежей лепнины. Мрамор, подсвеченный скрытыми лампами, колонны, обшитые тёмным шпоном, живая стена из папоротников у лифтовой группы, тихая фоновая музыка. Стойка консьержа пуста. На её мониторе мозаикой мерцают кадры камер: паркинг, детская площадка, лифты и двор.

Я запоминаю расположение объективов. Во всём этом блеске нас по меньшей мере десять раз сняли на пути от ворот.

Лифт открывается мгновенно, словно ждал именно нас. Внутри зеркала, полированная сталь, бархатистый мягкий свет. Нажимаю тридцать третий этаж, кабина начинает плавно набирать высоту.

— Знаешь, а мне здесь нравится, — вьетнамка поправляет причёску в зеркале.

— Не уровень общежития, но тоже пойдёт.

Двери раскрываются, и перед нами длинный коридор с серым ковролином и светильниками в нишах. Двести семнадцатая квартира находится в конце коридора.

Притормаживаю на полпути, потому что дверь приоткрыта.

Не распахнута настежь, а именно приоткрыта на ширину ладони. Из щели доносится глухой удар и чья-то ссора.

Мы с До Тхи Чанг переглядываемся, понимаем друг друга без слов.

В её глазах нет паники, только быстрая оценка. Я поднимаю палец к губам, достаю телефон, включаю запись видео и сую его ей в руку. Глазами указываю на дверь и иду первым. Она кивает, мгновенно соображая, что нужно делать.

Я проскальзываю внутрь квартиры.

Ван Мин Тао сидит в кресле, откинувшись на спинку. Вернее, не сидит, а оседает. Плечи бизнесмена обмякли, голова чуть склонилась набок. Лицо залито кровью. Взгляд мутный, расфокусированный, как у человека, которого недавно ударили в голову не один раз. Он видит, но не сразу понимает, что вообще происходит.

В соседнем кресле, ближе к окну, сидит его спутница. Волосы растрепались, прядь прилипла к щеке, губа разбита, на скуле красное пятно, которое вот-вот превратится в синяк. Она держится прямо, пальцы вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки, но взгляд не потерян.