Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

— Она узнает так или иначе. Или от вас сегодня — или из платёжки не тому контрагенту через месяц. Сравните последствия, вы же бухгалтер. — Я кивнул на дверь в конце коридора. — Попросите сдвинутый график, удалёнку на полдня, что вам там нужно. Хозяйку я вожу полгода и кое-что про неё знаю: за правду у неё не увольняют. За правду у неё наливают чай. Идите сейчас, пока смелость тёплая. Смелость — продукт скоропортящийся, до понедельника не доживёт.

Она стояла, прижав кружку к груди, как грелку. Потом поставила её на подоконник, одёрнула кофту тем же движением, каким одёргивают китель, и пошла по коридору — не к залу. К кабинету.

Я остался у окна с валидолом на языке. Он теперь будет держаться до вечера, я знал по опыту, и это был честный тариф. Дешевле, чем у неё: у неё этот вкус стоял три года без выходных.

Лера освободилась в восьмом часу, вышла из офиса задумчивая и в машине долго молчала, глядя на вечернюю Полянку.

— Странный день, — сказала она наконец. — Регламент дожали, это ладно. Тут другое. Галина Петровна, главбух моя, десять лет со мной, кремень-человек. Пришла в конце дня и… В общем, у неё мама. Деменция. Три года, представляешь? Три года она это тащила одна и молчала, я ей за это время два раза премию урезать хотела за рассеянность. — Лера повернулась ко мне. — Я ей график сдвинула, удалёнку дала, у нас в соцпакете, оказывается, компенсация сиделки есть, я сама забыла. Сидела передо мной и плакала. Кремень — и плакала. Говорит, ей сегодня добрый человек подсказал, что смелость до понедельника не доживает.

— Умный человек, — сказал я, глядя на дорогу.

— Угу. — Лера смотрела на меня секунды три, и я чувствовал этот прищур. — У меня в офисе завёлся добрый человек, и я даже догадываюсь, в каком он кресле сидел и чей чай пил. Маша доложила, что печенька осталась нетронутая.

— Улика косвенная. Может, я худею.

— Может. — Она отвернулась к окну, и я видел в отражении, что она улыбается.

Дальше ехали молча, и молчание было хорошее. Я вёз домой женщину, которая сегодня дала своему бухгалтеру график вместо выговора, и думал, что впервые за месяц у меня в рюкзаке лежит тайна, которая не весит ничего. Носить — одно удовольствие.

Голова к вечеру гудела нижним регистром — чтение в упор, да ещё с чужим горем, встало мне в стандартный тариф. Терпимо и до мигрени не дошло. Я как раз прикидывал, лечь ли пораньше, когда телефон завибрировал незнакомым московским номером, и вместо звонка пришло сообщение. Потом второе. Потом посыпались фотографии.

Иван. Пятнадцать снимков, мужские лица, анфас. Под ними одна строка: «Посмотрите внимательно. Никого не узнаёте?»

Я сел на кухне, налил воды и стал смотреть внимательно, как просили. Голова гудела, лица плыли, я гонял их по кругу третий раз, и на третьем круге меня прошиб холод.

Двоих я знал.

Седьмой номер — сменный водитель Артура, молчаливый такой, возил его по чётным, я сто раз видел этот подбородок в зеркале чужого «Майбаха». И одиннадцатый — из СБ холдинга, стойка на входе в офис на Пресне, он мне пропуск обновлял. Фамилий я не помнил, да и слава богу: фамилии в моём положении — лишний груз.

Значит, вот как выглядит мой фантом в работе. Иван взял описание — кепка, полтинник, тихий голос — и прогнал через своих. Пятнадцать человек, у которых нашлись похожие приметы и, надо думать, неудачное алиби на нужные дни. Двое из ближнего контура. Люди сидят в этой подборке, живые, с семьями, и понятия не имеют, что их лица гоняют по проверкам из-за человека, которого никогда не существовало.

Я допил воду и стал отвечать. Писал медленно, взвешивая каждое слово на аптечных весах.

«Уверенно — никого. У седьмого похожа посадка головы и подбородок, но тот, кого я видел, был заметно старше и плотнее. Остальные мимо. Извините, если не помог. Темно было и кепка».

Перечитал. Седьмого я выбрал расчётливо: сходство назвать — но тут же увести возрастом. Не опознание, а туман правильной консистенции: свидетель старается, свидетель добросовестный, но ничего не может утверждать. Никого не топлю и никого не обеляю.

Отправил. Ответ пришёл через минуту, одним словом: «Принято».

От этого «принято» по спине прошёл холодок. Не угроза, ничего личного — просто где-то в Москве моя выдумка легла в чью-то таблицу, и таблица продолжила заполняться. Машинка работала. Я её завёл, а выключателя мне к ней не выдали.

Субботнее утро реабилитировало пятницу: солнце, овсянка, Лера в халате составляла список на рынок. Позвонил отец — я по голосу сразу услышал, что ничего не случилось, голос был выходной.

— Сын, не отвлекаю? Организационное. Тамара звонила, Воронеж переносится — у Кати сессия, она там с академической задолженностью воюет, Тамара сказала, что принимать гостей в таком нервном доме плохая примета. Сдвинули на июль. Ты как?

— Переживу, — сказал я честно. — У меня июнь и так трещит, если честно.

— Вот и я так подумал. Тамара, правда, велела передать, что холодец за перенос будет в двойном размере. Это у неё высшая форма извинения, ты цени.

— Ценю. Передай, что мы с Лерой на двойной холодец согласны письменно.

Посмеялись, попрощались. Я отложил телефон и поймал себя на улыбке до ушей. Раньше слово «Воронеж» было для меня точкой на карте. Теперь там переносили сроки, воевали с сессией и извинялись холодцом, и всё это называлось коротким словом «родня».

А в Подольске в это же субботнее утро — я узнал об этом сильно позже и восстанавливал по чужим рассказам — Вадим Сергеевич Орлов пил чай.

Чай он пил по-старому, из стакана с подстаканником, привычка со времён, когда сутки делились на дежурные и отсыпные. Кабинет над его центральным сервисом был обставлен без роскоши: стол, сейф, карта области на стене. На карте флажками были отмечены сервисы — свои синим, чужие красным. Красных за последний год поубавилось.

Андрей вошёл без стука, положил на стол серую папку и остался стоять.

— Всё по Петрову, Вадим Сергеевич. Как просили — полностью.

— Садись, чего ты как на докладе. — Орлов подвинул папку к себе, но открывать не спешил. — Своими словами. Что нарыл?

— В том и дело, что ничего. — Андрей сел на край стула. — Биография ровная, как рельс. Флот, автоколледж, таксовал, сервис держал — сгорел сервис, работник погиб. Долги, развод, жена ушла к коммерсанту в Подольск. Год назад — дно днищем: коммуналка просрочена, кредит висит.

— А потом?

— А потом с конца года начинается кино. — Андрей загнул палец. — Адвокат с Тверской, ставка у которого больше, чем у Петрова месячный оборот был. ЧОП, камеры, тревожная кнопка. Сканер за сто двадцать. Гаражи скупает с переплатой, наличными, не торгуясь. Механикам платит выше рынка. И держится, Вадим Сергеевич, вы же сами с ним говорили. Таксисты так не держатся. Он паузы держит, как…

— Как следователь на допросе, — сказал Орлов. — Видел. Дальше.

— Дальше искал, откуда деньги. Кредитов нет. Наследства нет. Выигрышей нет. Криминала не видно. Деньги есть, а источника нет. Так не бывает.

Орлов отпил чаю, посмотрел на карту. Помолчал.

— Бывает, — сказал он. — Ровно в одном случае так бывает, Андрюша. Когда источник не хочет, чтобы его видели. Человек не сам поменялся, ему спину подпёрли. Вопрос — кто. — Он наконец открыл папку, полистал не читая, закрыл. — «ВентИнвест» этот, где он у Романова помощником сидит. Возьми под лупу. Учредители, движение по счетам, кто деньги заводил. Не запросами в лоб — аккуратно, через своих.

— Понял. А если и там чисто?

— Если и там чисто… — Орлов повернул стакан в подстаканнике, и ложечка тихо звякнула. — Значит, чистили профессионалы, а это уже само по себе ответ. Знаешь, Андрюша, я в органах пол жизни отслужил и одну вещь усвоил крепко: самые большие неприятности начинаются не там, где нашёл. Там, где искал и не нашёл.

Андрей забрал папку и вышел. Орлов остался сидеть, глядя на карту с флажками. Красный флажок на Московском шоссе под Серпуховом торчал среди синих, как заноза.