— Она всегда выходит, — сказал он глухо, окну. — Сколько летаю. Хоть в шесть утра рейс.
— Ну вот. Провожают так тех, кого ждут обратно. Разлюбить вас там никто не разлюбил, Денис. Дом просто перестроился, чтобы выжить. Наташа не может каждые два месяца собирать быт заново под вас и разбирать после. Она построила систему, которая работает без вас, — от безвыходности построила, между прочим, по вашей же вине, вы же улетели. Система получилась хорошая. Претензий к ней никаких. Только вы теперь в собственной семье гость, и место ваше пустое не потому, что вас выгнали. Вы его сами оставили, а свято место в семье пустым не стоит — его быт занимает.
— И чего теперь? Вахту бросать? — Он повернулся, и ржавое в нём встало в полный рост. — Я на земле, в Чехове, тридцать пять тысяч буду получать, слесарем в шараге. Мне сорок один год, командир, меня никто нигде не ждёт с моей трудовой, кроме Севера. Легко тебе говорить.
— Легко, — согласился я. — Говорить всегда легко, деньги в это время не мои. Вахту бросать не надо. Надо переставать прилетать домой гостем. Это разные задачи, и вторая решается без увольнения.
— Ну и как она решается, умник?
Умник. Гена внутри меня хмыкнул: советчик семейного счастья нашёлся, сам живёт под чужим именем и признание любимой женщине откладывает уже какой месяц. Я мысленно попросил его заткнуться. У меня хотя бы диагноз стоял верный, а лечиться и лечить — процессы разные.
— По-вашему и решается. По железу. — Я перестроился за фуру, пропуская встречную колонну. — Первое. Заберите себе кусок дома. Насовсем, не на отпуск. Вы механик — значит, всё, что в семье на колёсах, ваше. Наташина машина, Полинин велик, самокаты, если есть. Ваше целиком: ТО, резина по сезону, страховки, запись в сервис. И с вахты ваше тоже — всё это делается с телефона, я в своём сервисе половину записей так и получаю, люди из других городов пишут. Наташе — прямой запрет об этом думать. Чтобы в доме появилась система, которая без вас встанет.
Он слушал уже без ржавчины. Слушал, как слушают схему, — прикидывая, где что подключено.
— Она скажет: сама справлялась двенадцать лет.
— Скажет. Справлялась же. Её отучать придётся, и не факт, что быстро, — вы двенадцать лет строили режим «без меня работает», он построился, на совесть. Разбирать его теперь вручную, по одной привычке. Готовьтесь, что первые полгода она будет втихую перепроверять за вами, записана ли резина.
— Это она может, — сказал он, и в голосе первый раз за поездку прошло тепло. — Это она будет.
— Второе. Полина. Чем она живёт?
— Ну… в телефоне сидит, как все они. Рисует чего-то. На планшете, стилусом этим тычет. Наташка говорит, красиво выходит, её в школе хвалили.
— Наташка говорит. — Я дал этим двум словам повисеть. — Про «Уралы» свои вы мне сейчас можете час рассказывать, с давлением в топливной рампе. А про дочь у вас три предложения, и все со слов жены. Она у вас через диспетчера, Денис. Связь с дочерью через диспетчера — это не связь, это сводка.
Он молчал. Болото качнулось, но я уже гнул дальше, момент был рабочий.
— У вас там что за окном? Сияние бывает?
— Бывает. — Он не понял, куда я веду. — С сентября начнётся. Песцы под балок ходят, наглые, у пацанов с рук берут, хоть и нельзя. Техника в снегу — по кабину заметает, красиво, если из тепла смотреть.
— Вот. Фотографируйте и шлите ей. Лично ей, мимо Наташи, на её номер. И не «смотри, как у папы», а заказом: Полин, нарисуй мне вот это. Сияние это, песца этого нахального. Скажете: в мастерской повешу, у нас там стены голые. Она нарисует — вы распечатайте на месте, повесьте и сфотографируйте, как висит. Мужики спросят, кто рисовал, — ответите: дочь. И ей это фото отправьте, с мужиками рядом.
Он развернулся ко мне так, что ремень натянулся.
— Погоди. Это чего получится…
— Это получится, что у неё появится должность в вашем мире. Не только у вас в её — у неё в вашем. Её работа будет висеть в балке за полярным кругом, и здоровые мужики будут спрашивать про неё. Одиннадцать лет — самый возраст, ей до зарезу нужно быть кем-то. Дайте ей быть кем-то у вас. А раз в неделю, по видео, — ваше с ней производственное совещание: что рисуем дальше. Без матери на связи. Полчаса, по расписанию, как наряд.
Он смотрел на меня, и по серому в нём шли салатовые разводы, широкие, уже без болотной обводки — чистые. Потом отвернулся и долго глядел на дорогу.
— Она песца живого не видела, — сказал он наконец. — Она вообще не знает, как у меня там. Двенадцать лет летаю — она ни одной фотографии моей не просила. А чего просить-то, я ж не рассказывал никогда. Прилетал и молчал, отдыхал я, видите ли, от вахты. — Он покрутил головой. — Слушай, ну это ж просто. Это ж телефон достать.
— Самое дорогое обычно просто. Потому и лежит несделанное — несолидно браться.
Дальше он молчал долго, километров пятнадцать. Я не лез. По моему опыту, в такой тишине и происходит главное: человек ходит по собственной голове и передвигает мебель. Интерфейс показывал именно это — серое ворочалось, вспухало буграми, салат затекал в разломы. Работа шла тяжёлая, вспотеть можно.
Под указателем на аэропорт он пошевелился.
— А с этим что делать? — спросил он. — Ну, с утренним. Что свистел. Оно ж никуда не денется, я и сейчас, если честно… — Он не договорил.
— С этим — ничего. Живите с ним. Вам хорошо там, где вы нужны, это устройство, а не поломка. Поломка была бы, если б вы улетали спокойно, посвистели и забыли. А вы вон извелись весь, до исповеди таксисту дошло. Пока грызёт — живое. Задача не в том, чтоб перестать любить Север. Задача, чтоб дома тоже было, за что отвечать. Будет должность — будет и обратный билет в радость. Не сразу. К весне, думаю.
— К весне. — Он примерил слово, как примеряют ключ к гайке. — У Полинки в марте день рождения, двенадцать будет.
— Вот и дедлайн вам.
