Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

— Ты смотри, как пошёл, — сказали сбоку. — Первый раз, что ли?

У мостков стоял дед в брезентовой куртке, при рыжей спаниельке, которая уже лезла в воду следом. Лицо его я где-то видел и вспоминал секунды три.

— По-настоящему — первый. Он городской, у прежних хозяев всё больше двор был да диван.

— Оно и видно, что стажа нет. Его же не учили — это порода гребёт. Лабрадор без воды как охотник без ружья: жить можно, а смысла мало. Их для этого и выводили, он тебе из полыньи утку достанет и ещё спасибо скажет. Ты его теперь отсюда не утащишь, к осени он сам сюда ходить будет и поводок в зубах приносить.

— Дуся, — сказал дед в сторону воды без всякого вопросительного знака. — А ты куда. Ты плаваешь как утюг.

Мы простояли у мостков около часа. Лера кидала палку, Барон носил её из воды с серьёзностью водолаза, сдающего норматив, и клал у моих ног. Один раз уплыл за палкой, а вернулся с чужой, вдвое толще, и Сан Саныч сказал, что это уже не порода, а хозяйственная жилка. Дуся плавала рядом, кругами поменьше, и на каждую принесённую Бароном палку смотрела с осуждением работницы, при которой новенький ломает норму выработки. Бросала Лера дальше меня.

— Рука поставлена, — оценил Сан Саныч. — Волейбол?

— Гандбол. Три года в школе, до первого разбитого носа. Нос, кстати, был не мой.

Разговор шёл ни о чём, как он и должен идти у воды. Пруд в этом году чистили, и Сан Саныч относился к этому со сдержанным одобрением. Рыба вернулась, но с рыбой вернулись и рыбаки, а рыбаков он одобрял выборочно. Барон с Дусей тем временем поделили акваторию — он брал дальние палки, она подбирала у берега всё, что он ронял, и выходила с этой добычей на сушу гордая, будто дальние палки её не интересовали в принципе. Пахло тиной и нагретым деревом мостков. Никуда не хотелось.

Ушли они в шестом часу — у Дуси ужин по расписанию, а расписание в их доме вела, похоже, сама Дуся. Мы остались у воды втроём.

И тут с пруда снялись утки.

Они сидели за осокой, и мы их не видели. А Барон, выходит, вёл их давно. Кряква пошла над самой водой, тяжело разгоняясь, за ней вторая, и в Бароне щёлкнуло что-то заводское, глубже всех команд и всех сухариков. Он не сорвался с лаем. Он ушёл. Молча, намётом, вдоль берега, за поворот, в камыши — так уходят по делу, которое старше и главнее любого хозяина.

— Барон!

Свистнул. Тишина.

Про уток я не подумал. Вообще. Полдня простоял рядом с человеком, который слово в слово объяснил мне, для чего эту породу выводили. Покивал. И не подумал.

А потом включился сквер.

Десять метров кончились, и всё, что Барон держал выключенным, ударило разом, без разгона. Суббота, вечер, полный берег людей — и весь берег хлынул в меня одновременно. Золотое с карамелью от семьи у мангала. Ржавое от бегуна, у которого не шёл темп. Чья-то лимонная тревога пополам с чьим-то мёдом, а поверх всего серая усталость мокрым асфальтом по нёбу — эта вообще без адреса, отовсюду понемногу. Обруч сел на виски с первой секунды. Я отвык. За эти дни тишины я отвык от собственной способности, как отвыкают от шума цеха за отпуск.

И ноль пользы. Собак интерфейс не видит. Людей на берегу я читал пачками, всех подряд, не глядя, а конкретного пса в камышах — нет. Хоть весь сквер просвети.

Я пошёл вдоль берега, заглядывая в прогалы между камышом.

— Барон! Ко мне! Быстро!

Голос у меня был командирский, со звоном. Так не зовут. Так разыскивают дезертира, и собака слышит это лучше, чем слова. Звать своих я, выходит, не умел.

Лера шла чуть позади, и я прочитал её раньше, чем сообразил, что читаю. Рядом с ней последнее время был Барон, а сейчас его не было, и она впервые за долгое время стояла передо мной вся, в полный фон. Янтарь. Ровный и глубокий, без единой искры, и на языке у меня лежал тёплый мёд. Она была счастлива. Не радовалась чему-то отдельному, а была счастлива вся — так, как бывает погода, а не событие. А под янтарём лежало ещё что-то. Не тревога, тревогу я знаю — она лимонная, с привкусом жжёной резины. Не страх и не жалость. У этого слоя не было ни цвета, ни вкуса. И слова для него у меня не нашлось. Я смотрел на женщину, с которой живу, и не мог назвать то, что в ней лежит под самым счастьем.

Отметил. Не понял.

— Подожди. Стой. — Лера взяла меня за рукав. — Ты бегаешь, а надо думать. Он не убегал, он за утками ушёл. Утки сели за камыши, там затон — он сейчас стоит в воде и ждёт, что они сами подплывут. Собака, которая гонится, лает. Ты лай слышишь? Вот и я нет.

И пошла вдоль берега к затону — как идёт по цеху технолог, у которого встала линия, — не быстрее обычного, а внимательнее. У кромки камышей остановилась и позвала тем голосом, каким объявляют обед:

— Барон. Домой пошли. Ужинать.

Секунда. Вторая. В камышах затрещало, плюхнуло, метёлки пошли волной, и Барон вывалился на берег — мокрый до ушей, в ряске от носа до хвоста. Морда у него была мордой первооткрывателя. Уток он нам не принёс. Отряхнулся — на Леру, разумеется, с головы до ног — и пошёл рядом с ней. С ней, не со мной. Подобрал по дороге свою палку и нёс теперь ей.

Вежливый период кончился там же, в затоне. Это я видел уже безо всякого интерфейса.

— Даже не отругаешь?

— За что? Он нашёлся ровно там, где должен был найтись. — Она чесала мокрого пса за ухом, не думая про рукав. — Это мы с тобой десять минут соображали то, что он знал с рождения.

Тарелку Лера достала из рюкзака уже на поляне за ивами — жёлтую, литую, из того зоомагазинного набора, где были канат и жилистые кости. Девочка-продавец, по словам Леры, выдала её со словами «лабрадор без тарелки — деньги на ветер».

Первый бросок я сделал Лере. Барон сидел между нами и водил головой, как зритель на теннисе. Второй бросок он проводил взглядом до самых Лериных рук и что-то для себя решил. А на третьем прыгнул — с места, всем корпусом, выше, чем я готов был поверить, — и снял тарелку из воздуха мягко, одними губами, как снимают с полки чужой хрусталь.

И началось.

Мы бросали — он перехватывал. Мы поднимали выше — он прыгал выше. Мы разошлись дальше, и он стал играть на опережение. Срывался не на бросок, а на замах, и к точке встречи приходил первым. Из десяти тарелок до адресата доходили три, и по морде было видно, что эти три он нам дарил. Чтобы мы совсем не бросили это дело.

Один мой бросок ушёл свечкой и лёг на воду метрах в семи от берега. Я уже пошёл искать палку подлиннее, но Барон снялся с места, вошёл в воду с разбегу, подняв фонтан брызг, и поплыл. Тарелку он взял с воды аккуратно, за самый край, развернулся и погрёб обратно, держа её над водой, как официант держит поднос над головами. Вынес, положил к ногам Леры и отряхнулся на нас обоих, не выбирая.

— Вот теперь я видела всё, — сказала Лера.

Оказалось, не всё.

А потом он завладел тарелкой окончательно, и игра поменялась.

Он не убегал с ней, это было бы просто. Он подходил и клал её в полуметре. Ждал. Стоило потянуться — тарелка снималась с травы за полсекунды до пальцев, и Барон отходил на три шага с видом кассира, который закрыл окошко ровно перед твоим носом. Клал снова. Ждал снова.

Один раз он вложил тарелку Лере прямо в руки, дождался её «спасибо» — и аккуратно, за краешек, взял обратно. Не вырвал, а именно взял, как забирают у ребёнка ножницы. Мягко и с сознанием правоты.

Потом лёг на неё всей грудью и стал смотреть в небо, по которому никто не летел. Тарелки под ним не было видно совсем. Караулил он её, как вахтёр караулит проходную, — не по злобе, а по должности.

Лера села в траву от смеха. Барон немедленно подошёл и положил тарелку ей на колени. И забрал.

— Он же издевается, — сказала она, вытирая глаза. — Ген, смотри, он же нарочно отдаёт. Он понял, что нам она нужнее, чем ему, и теперь у него не игрушка, а переговорная позиция.

— Меняю на палку, — предложил я и показал палку. Хорошую, толстую, с мостков.

Барон посмотрел на палку. Потом на тарелку. Взял палку. И тарелку. Ушёл под иву со всем имуществом, лёг и положил на него подбородок. Сверху.