Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

— Сумма?

— Сумму не назову даже вам. Скажу так: меньше, чем стоила доля до ареста, и заметно больше, чем Мещеряков предлагал в первом письме.

— Обеспечительные?

— Сняты частично. С квартиры — она теперь её. И с двух позиций, которые нужны ему для расчёта: подъёмники и эвакуатор, пусть продаёт.

— А база?

— База с землёй под арестом до последнего платежа. Две просрочки подряд — и мы идём за исполнительным листом. Лист выдаётся по требованию.

— График чем обеспечен, кроме ареста?

— Страхом. Просрочит — потеряет базу и останется должен. Мещеряков это доверителю наверняка объяснил. Вопрос, слушал ли доверитель.

— Претензии?

— Взаимных претензий по имуществу стороны не имеют, судебные расходы каждый несёт сам. Определение вступило в силу немедленно. — Он повернул стакан с водой. — Текст чистый. Я такие определения читаю вместо поэзии.

— Обжаловать он может?

— Только в кассацию, в течение месяца. Не станет. Мировое нужно ему самому. Без него он ничего не продаст.

— Значит, теперь продаст.

— То, что вышло из-под ареста, — продаст быстро. Деньги на первый платёж нужны к пятому. А покупатель, как мы с вами знаем, стоит готовый, с двумя юрлицами прокладки. Эту часть мы с вами предвидели, она входила в цену.

— Теперь остальное.

— Остальное — это Дроздов. Он попросил слово.

— Пьяный?

— Трезвый. Выбрит, костюм отглажен. Руки на столе, и руки не ходили.

— Дальше.

— Всё заседание вёл Мещеряков, Дроздов молчал все время. Судья огласила определение, разъяснила порядок. И тут он поднял руку. Как в школе.

— Дословно, Герман Аркадьевич.

— Дословно. — Ройтман прикрыл глаза. — «Прошу занести в протокол. У моей супруги двойная жизнь. Отлучки из дома, чужая машина. Готов подтверждать документально». Тут он сделал паузу. Короткую, на вдох.

— Паузу?

— Паузу, Геннадий. Отрепетированную. И закончил: «Поездки в соседнюю область — тоже. К имуществу это отношения не имеет, я понимаю. Это имеет отношение к детям. С кем будут жить мои дети, я решу отдельно, в установленном законом порядке». Всё. Сел и сложил руки.

Ройтман отпил воды и поставил стакан на самый край подставки, ровно, будто это тоже было частью протокола. Я смотрел мимо него, на крыльцо за стеклом, и видел не крыльцо, а зал, которого не видел ни разу: третий ряд, блокнот, женщина в сером костюме за столом и мужчина, который встал и заговорил ей в спину. В кофейне было тепло, а мне захотелось на воздух.

— И судья дала ему это договорить?

— Дала до слова «дети». Дальше не дала. — Он повёл ладонью по краю стола. — Остановила, объявила, что заявление к предмету разбирательства не относится и в протокол не заносится, и через минуту закрыла заседание. На мировое это не повлияло никак: определение к тому моменту было оглашено.

— То есть он говорил в пустоту.

— Он говорил не в протокол, Геннадий. Это разные вещи, и он их различает лучше, чем я думал.

— А Мещеряков?

— Мещеряков привстал и попросил понять его доверителя, процесс, дескать, эмоционально тяжёлый для обеих сторон. — Ройтман поморщился. — И сразу начал складывать бумаги. Дело у него сдано, самолёт в шесть, а что там доверитель зачитывает — не его забота. Я таких видел много и научился не обижаться.

— Он мог его остановить.

— Мог. — Ройтман посмотрел на меня поверх стакана. — Не захотел. Заметьте это себе, пригодится.

Я заметил. Записывать не стал, но заметил.

— Елена сидела прямо и к нему не обернулась ни разу, — сказал он сам, без вопроса. — Ни на «двойной жизни», ни на «отлучках». Когда закрыли заседание, она первым делом закрыла колпачок и убрала в сумку свою ручку. Она пришла со своей, Геннадий. Не взяла ту, что лежала на столе. Вот по этой мелочи я утром и понял, что держаться она собралась до конца.

— Ничего нового она сегодня не услышала.

— Полагаю, что ничего.

— А на «двойной жизни»?

— Не дрогнула. Закрыла колпачок на ручке, и всё. Думаю, ничего нового она в ту минуту не услышала.

— Журналистка?

— Дописала и закрыла блокнот. В коридоре к нам не подошла, вопросов не задавала. У неё теперь есть финал, которого нет ни у кого, — и довесок к финалу, которого не ждал никто.

— Дроздов по бумажке читал?

— Наизусть. И это худшее из того, что я сегодня видел. Брань — это пар: вышел и рассеялся. А тут заготовка, с отмеренными паузами. Он знал, что судья остановит, и знал, на каком слове. Протокол ему был не нужен.

— Что ему было нужно?

— Зал. — Ройтман поставил стакан. — Перед тем как встать, он посмотрел не на судью и не на жену. В третий ряд, где сидела ваша журналистка и писала от руки.

— Он знал что она из прессы?

— Уверен. Она про него три года пишет. И посчитал он быстрее нас всех: раз пресса пришла на его развод, значит, после развода что-то выйдет. И ударил первым.

Я отодвинул чашку. Кофе в ней давно остыл.

— Журналистку в зал направил я. Это была её цена за перенос.

— Да, вы говорили. — Смягчать он не стал.

— В субботу выходит её материал. С сегодняшним финалом.

— Я понял это в ту секунду, когда увидел её в третьем ряду. — Он сложил ладони на папке. — И Дроздов понял. У нас с ним сегодня одинаково хорошо работала голова.

— Договаривайте.

— Смотрите на порядок ходов. Пока шёл раздел, ему нужна была её подпись, и про отлучки он молчал. А знал, выходит, давно.

— Подпись получена сегодня.

— В двенадцать десять. А в двенадцать одиннадцать он объявил следующий процесс, про детей. В споре про детей «поездка в соседнюю область» перестаёт быть отлучкой и становится доказательством. Ему осталось выяснить одно — куда именно она ездила. И люди, которые умеют выяснять такое за деньги, у него в записной книжке есть.

— Елена где?

— Пропустила их вперёд и вышла последней, я просил её не стоять на крыльце. Сейчас подойдёт.

Она вошла через четверть часа. Серебро я увидел от двери — во весь рост, как тогда в сквере, только сверху его затягивало серым, и во рту у меня лёг мокрый асфальт. Чёрная нитка внизу никуда не делась. Стала шире.

— Чай, если можно, — попросила она у стойки. — Любой.

Ройтман поднялся ей навстречу и отодвинул стул. Она села, сумку поставила на свободный. С полминуты смотрела на стол перед собой, и мы не торопили. Потом подняла голову. На Ройтмана посмотрела коротко, на меня дольше.

— Вам уже рассказали. — Это не было вопросом. — Тогда я коротко и по-рабочему. Если он знает про соседнюю область, он знает про машину. Машина не моя, я брала её через приложение. Если он знает про машину, он доберётся до маршрута. А в конце маршрута не я. Там женщина с ребёнком, которых прячут.

Тянуть дальше было некуда.

— Маршрут лежит у оператора каршеринга, — сказал я. — По точкам, с привязкой к вашему паспорту. Выдаётся по официальному запросу, а люди, которые умеют писать такие запросы, у вашего мужа остались. Я это знал давно. И молчал. Зря молчал.

— Не казнитесь. Я предположила это в тот же вечер. Вернула машину, а приложение попросило оценить поездку и показало весь маршрут на карте. С точками. Я поставила пять звёзд и поняла, что смотрю на эти точки не одна. Просто другие смотрят позже.

Легче от её спокойствия не стало. Я повернул чашку на блюдце. Ройтман смотрел в стол.

— Поэтому слушайте, что я решила. — Чай ей принесли, она подвинула его ближе и не тронула. — Я увожу детей из города. Совсем, не на лето. И увожу с собой Светлану с ребёнком. Прятать её ещё раз я не буду — не умею, вы оба видели, как у меня выходит. Будем просто жить рядом. Двум женщинам с детьми проще, чем одной, которая прячется. Город не назову. Никому, и вам двоим тоже. Не обижайтесь. Я учусь.

— Это решение или настроение? — спросил Ройтман.

— Это смета, Герман Аркадьевич. Я её начала считать после сквера. Жильё снято, на полгода, по переписке. Старший поступил, общежитие дают с конца августа — он уезжает в любом случае.