Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

— Дочь? — спросил я.

— Школа. Документы поданы, ответ обещали до конца месяца.

— Перевод идёт через личное дело. Запрос из новой школы в старую, официальной почтой. Это след.

— Личное дело я забираю на руки и везу сама. Я спросила — так можно. — Она посмотрела на меня без раздражения, но твёрдо. — Геннадий Дмитриевич. Я не прошу проверять мою смету.

— Работа?

— Есть. Скромнее прежней, зато с первого августа. Деньги — первый платёж пятого числа, и квартиру буду сдавать. К сентябрю нас в городе не будет. Светлане я написала. Курьером, как вы велели.

— Она согласна?

— Она спросила, можно ли взять швейную машинку. — Елена улыбнулась первый раз за разговор. — Это согласие.

— Светлану повезём мы, — сказал я. — Отдельно от вас, другим маршрутом и не в один день. Так будет лучше.

Она подумала. Кивнула.

— Принимаю. Это разумно.

Смета у неё была посчитана до последней строки. Кроме одной.

— Елена, а отец?

Она не поняла.

— В смысле — что отец?

— В прямом. Вы увозите его детей и не говорите куда. Он их отец и никто его этого не лишал. Он имеет право их видеть. И потребует.

Чёрная нитка под серым дёрнулась и полезла вверх.

— Он сегодня в суде… — начала она.

— Сегодня в суде он вам это и объявил. — Я поставил чашку. — Он не про вашу двойную жизнь говорил. Он говорил, что пойдёт за детьми. Герман Аркадьевич, поправьте меня, если я не прав.

— Не поправлю. — Ройтман отодвинул стакан и сложил руки перед собой. — Елена, я обязан сказать вам это, хотя приятного мало. Родитель, живущий отдельно, имеет право общаться с ребёнком, участвовать в его воспитании и решать вопросы образования. Это закон, а не позиция вашего мужа. Тот, с кем ребёнок живёт, препятствовать этому не вправе. Если общение вредит ребёнку — доказывайте вред, но доказывать придётся вам, справкой и специалистом, а не словами.

— Я не собираюсь ему препятствовать. Я собираюсь уехать.

— Для суда это одно и то же, если он вас не найдёт. — Ройтман говорил ровно, без нажима. — Он подаёт заявление об определении порядка общения. Возможно, сразу и об определении места жительства детей — с ним. Дальше подключается опека, обследует условия у обеих сторон и даёт заключение. И к этому моменту в деле будет мать, которая сменила город, не сообщила адрес и на связь не выходила. Судья прочитает это первым, до всех ваших доводов, и дальше вы будете уже не рассказывать, а оправдываться.

Ройтман вынул из внутреннего кармана карандаш и положил перед ней, будто она уже собралась записывать.

— Заведите папку и складывайте туда всё, из чего видно, кто возил ребёнка, кто платил за секции и кто разговаривал с учителями. Квитанции, переписка с классным руководителем, расписание кружков с вашими пометками на полях. И собирайте это сейчас, пока никто ничего не требует. Папка, собранная после повестки, так и выглядит — собранной после повестки.

Она взяла карандаш и внимательно посмотрела на него.

— Хорошо. Допустим, я оставляю адрес. Он знает город. А в этом городе Светлана.

— Адрес вы оставите, — сказал я. — Только не один на двоих. Вы едете в город, она — на другом его конце или просто в другом квартале. Видитесь вы, а не ваши квартиры. Кто приедет по вашему адресу, найдёт вас с детьми и больше ничего.

Она положила карандаш.

— А встречи? Он же будет приезжать.

— Не к вам. — Ройтман подтянул к себе салфетку и разгладил её ладонью. — Мы делаем нотариальное соглашение о порядке общения. В нём указываются дни, часы и точное место, где вы передаёте ребёнка. Место назначаем здесь, в вашем нынешнем городе, куда он и так ездит по работе. Отдельной строкой пишем, что по месту жительства ребёнка встречи не происходят. Формулировка в таких соглашениях обычная, никого она не удивит.

— Раз в две недели, по субботам, — сказала она. — Возить дочь буду я.

— Ещё лучше. Возите вы — значит, дорога ваша.

— Он это подпишет?

— Подпишет. — Ройтман впервые за утро позволил себе улыбку, короткую и невесёлую. — Ему нужен не ребёнок, ему нужен процесс. А человек, которому предложили всё, чего он якобы хотел, оказывается в неудобном положении: отказаться — значит показать суду, зачем всё это затевалось.

Она молчала долго. Потом взяла чашку и наконец отпила.

— Я об этом не подумала, — сказала она. — Вообще. Я думала только про то, как нас не найти.

— Вас и не найдут, — сказал я. — Найдут ваше расписание. Это разные вещи.

— По времени, — вступил Ройтман. — Запрос по каршерингу без процесса не исполнит никто. Процесс про детей он ещё не подал, а подаст — это недели. Время у вас есть, но оно казённое. Такое дают, а потом забирают без предупреждения.

— Значит, недели. — Она поставила чашку. — Мне хватит.

— Если он подаст про детей, — сказал я, — вам понадобится Герман Аркадьевич.

— По разводу всё закончено. — Она посмотрела на Ройтмана. — Если Олег подаст, я приеду. На каждое заседание, сколько бы их ни было. Это моя часть, и её я никому не отдам. Но только это.

Она посмотрела в окно, на крыльцо суда. Потом на свои руки.

— Про Олега… — Начала и остановилась. — Зла я ему не желаю. Это не изменилось, что бы он там сегодня ни зачитывал. Но я его сегодня видела. Такого настроя у него не было даже когда… неважно. Сам он не остановится. Поэтому… — Она тронула ложку, положила её мимо блюдца, поправила. — Делайте что считаете нужным. Оба. Я знаю, что у вас с ним свои счёты, Геннадий Дмитриевич. Я не против. Я… ничего не имею против. Только избавьте меня от этого. Не спрашивайте меня больше и не рассказывайте мне. Я не хочу в этом участвовать. Я хочу увезти детей — и чтобы всё это осталось у вас.

К концу слова у неё пошли мельче и тише — так сдают вахту, которую отстояли сверх смены и на которую больше не выйдут. Пока она говорила про мужа, серебро уходило под серое, как уходит под воду отмель.

— Хорошо, — сказал я.

Слово было не то. Другого у меня не нашлось.

Она поднялась и взяла сумку. Посмотрела на меня, потом на Ройтмана.

— Спасибо вам.

И вышла. Девушка за стойкой проводила её взглядом и унесла нетронутый чай.

Ройтман сидел, сложив руки на папке. Потом повернулся ко мне.

— Давайте отмашку вашей журналистке, Геннадий. Начнём потихоньку.

За окном Елена стояла у перехода и ждала зелёного. Машин не было. Она дождалась и перешла.

Я нашёл в телефоне номер Анны Игоревны и написал ей одно слово. «Запускайте».

Отправил.

Глава 19

Тарелку Лера сунула в рюкзак уже на крыльце, в последнюю секунду, и рюкзак понесла сама, хотя я пытался забрать дважды. Вышли мы в четвёртом часу.

За шлагбаумом Барон повернул направо раньше нас. Почти неделю в доме живёт, а последние сто метров до воды тянул поводок ровно, всем корпусом, как буксир тянет баржу, и мне оставалось идти следом и делать вид, что маршрут выбираю я.

— Ты смотри, — сказала Лера. — Я сюда полтора года хожу и до сих пор путаю поворот у синего забора. А он со второго раза выучил.

— У него нос лучше.

— У него мотивация лучше.

Друг с другом они всё ещё держались аккуратно. После истории с выкрасами Лера говорила ему «хороший мальчик» ровным голосом, каким подписывают акт приёмки, а он в ответ давал два взмаха хвостом, ни одним больше. Корм из её рук брал. Чесать себя давал. А палку носил мне.

Берег у пруда длинный, со старыми ивами, и по субботам сюда стягивается весь окрестный собачий мир. Гуляли семьи с колясками, бежали двое в наушниках, за поворотом кто-то жёг мангал, и у дальних мостков сидели с удочками двое, которые, судя по пустому садку, сидели там давно и счастливо.

Барона я отпустил у воды. Он сошёл к ней осторожно, попробовал лапой, как пробуют горячий чай. Постоял. Вошёл чуть дальше. По грудь. А потом оттолкнулся и поплыл — и по тому, как он поплыл, стало ясно, что этому его никто не учил и учить не надо было. Голова над водой, ход ровный, как у баркаса. Он сделал круг, вылез, отряхнулся от носа до хвоста и посмотрел на нас. Перевода не требовалось. Вы знали. Вы всё это время знали — и молчали.