Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

Аналитик внутри меня разложил это пока я выезжал из Серпухова. Картотека суда открывается с телефона. Итог заседания встанет в карточку строчкой к вечеру, самое позднее — завтра утром. Да и дело то само по себе громкое — журналисты, корреспонденты — к вечеру будет все общедоступным. Подробностей строчка не даст, лиц не покажет, эмоций Каспаряна через стенку я оттуда не почувствую. Ну так я их и из машины на парковке не почувствую, радиус у меня метров десять, а до зала двести четырнадцать метров сто и три этажа.

Всё это я знал. И все-равно ехал.

За Чеховом я сдался и свернул на заправку. Взял на кассе воду, вышел, прошёлся вдоль машины туда-сюда, как ходят у роддома. Асфальт уже грелся, над колонками дрожал воздух. Умный человек, подумал я. Два образования, годы переговоров на девять нулей, репутация человека, который просчитывает оппонента до третьего хода. Едет смотреть на закрытую дверь, за которой его хоронят. Потому что не может не ехать. Гена внутри меня хотя бы честно сказал бы: душа просит. Аналитик полчаса строил обоснование.

Не нужно мне туда. Вот и весь анализ.

Я допил воду и упёрся взглядом в собственный капот. Белая «Киа». Хорошая рабочая машина. Вопрос был в другом: почему я до сих пор на ней.

Деньги на замену есть. Сервис давал столько, что Галина Петровна на прошлой неделе, поджав губы, объявила: с оборотами по итогам года выходим за порог, готовьтесь, со следующего квартала будем возиться с НДС. Произнесла она это тоном врача, сообщающего о возрастном. Плюс крипта, которую я продолжал снимать аккуратными порциями. По совокупности я мог заехать в салон и выехать оттуда на чём угодно, хоть сегодня.

А таксовать на чём? Клиент эконома в новый «крузак» не сядет, а сядет — будет всю дорогу молчать и коситься. Мой интерфейс кормится с разговоров, и системное уведомление выразилось предельно ясно: перестанешь возить людей — останешься глухим. Должностная инструкция, пункт первый. Выходило, что «Киа» у меня служебная, выданная мирозданием, и менять её мироздание не спешит.

Ладно. Эти мысли я решил обдумать потом, в очереди из спокойных дней, если такая когда-нибудь соберётся.

Я сел за руль и включил поиск заказов. Раз уж всё равно стою посреди рабочего дня на трассе — поработаем на интерфейс. Может, пока катаюсь, и суд пройдёт, и строчка в карточке появится.

Заказ выпал буквально через две минуты. Чехов — Домодедово, подача через четверть часа. Я посмотрел на адрес и почти улыбнулся: пятнадцать километров назад, а потом по бетонке на восток, в сторону от Москвы. Заказ уводил меня от суда физически, по геометрии. Спасибо, сказал я приложению. Хоть кто-то в этой истории на моей стороне.

Двор в Чехове был из типовых: три пятиэтажки буквой «П», тополя выше крыш, на верёвке между ними чьё-то постельное. Я встал у второго подъезда, отбил в приложении «на месте» и опустил стекло.

Сигнал из подъезда дотянулся до меня раньше пассажира. Срезанный дверью и стеной, вполсилы, но читаемый: серый фон, плотный, слежавшийся, как небо в ноябре. По серому шли салатовые пятна — облегчение, ясное, свежее. А по нижнему краю всё это обводила болотная кайма, тёмная, вязкая. Во рту у меня встали разом мокрый асфальт и тина.

Я посидел, прислушиваясь. Пара была странная. Облегчение и вина ходят вместе редко, у них тяжёлая совместимость: одно другое обычно съедает. А тут они лежали слоями и не спорили, притёршиеся, годами, видно, живущие в одном человеке.

Дверь подъезда открылась. Вышел мужик — мой ровесник плюс-минус, крепкий, с выгоревшими бровями на тёмном от загара лице. Загар был нестоличный, севший глубоко, по самые морщины у глаз. На плече у него сидел баул защитного цвета, размером с меня. Плечо под этим баулом не гуляло, шёл мужик ровно, и по ровности видно было, что собран баул далеко не в первый раз и вес его давно измерен спиной. Следом из подъезда вышла женщина в домашнем, сложила руки на груди и осталась стоять на верхней ступеньке.

Я выбрался наружу и поднял крышку багажника. Внутри лежал мой собственный ящик с ключами, я подвинул его к правому борту, освобождая место.

— Я сам, командир. — Голос у него шёл низом, с песком. — Там железо, коробку тебе помну.

Баул опустился в багажник, и по кузову прошёл глухой удар — что-то стальное, уложенное между свитерами. Женщина в это время стояла шагах в двух от заднего крыла, и на несколько секунд она попала в мой радиус вся, без стенок и дверей. Поверху у неё шёл обычный будний фон, дела на день, ничего примечательного. А под этим фоном, глубоко, тянулась тонкая сапфировая нить, и на вдохе мне досталось океанской холодной глубины, от которой сводит нёбо. Светлая тоска. Женщины с таким фоном стоят на ступеньках и ждут обратно, годами, и фон у них не выцветает.

— Всё, Наташ, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в дом, чего на ветру стоять.

— Позвони, как сядете.

— Позвоню, как обычно. Замок на балконе я подтянул, там теперь до упора доводить надо, а то опять хлопать будет.

— Хорошо.

Он приобнял её одной рукой, второй погладил ее по волосам. Она прижалась щекой к его куртке, постояла секунду и сама отступила на ступеньку выше. Он сел вперёд ко мне, потянул дверь на себя и, ещё не устроившись как следует, вытащил телефон. Большим пальцем прогнал экран вниз, до кнопки регистрации.

Я тронулся. На выезде из двора глянул в зеркало. Женщина осталась стоять на верхней ступеньке, руки так и сложены, и смотрела нам вслед. Она стояла, когда мы проехали тополя, и стояла, когда я поворачивал на улицу. Пассажир мой в это время двигал пальцем посадочный талон.

Я отметил это себе. Пока просто отметил.

Салон сделал своё дело быстро. В замкнутой коробке его фон набрал плотность за первый километр: серое разлилось по всему объёму, ровное, без просветов, и мокрый асфальт лёг мне на нёбо всерьёз. Салатовые пятна плавали поверху. Болотная кайма никуда не делась.

— В отпуск? — спросил я, выруливая на бетонку.

— На работу. — Он смотрел в окно. — Вахта. Уренгой, а оттуда ещё вертушкой два часа, на месторождение.

— Долго добираться.

— Да уж привык. Двенадцатый год летаю.

Он отложил телефон и повернулся вполоборота — оценил торпедо, приборку, прислушался к движку на разгоне.

— Ухоженная у тебя машина. Пробег какой?

— Двести скоро.

— По звуку не скажешь. Сам обслуживаешь?

— У меня сервис свой. Небольшой. Таксую для души.

— О как. — Он посмотрел на меня уже с интересом. — А я по железу тоже. Механик, тяжёлая техника. «Уралы», вездеходы, дизеля всякие. У нас там если колонна встала в минус сорок — звонят мне, среди ночи, и это правильно, потому что больше некому.

Сказал он это без хвастовства, буднично, как сообщают должность. Но серое у него на этих словах чуть отступило, и сквозь него мигнуло тёплое, почти золотое. Мигнуло и погасло.

— Вылет во сколько? — спросил я.

— В пятнадцать десять. К вечеру дома буд… — Он запнулся на половине слова. — Ну, там. На месте.

Я промолчал. Оговорка легла на стол сама, разворачивать её было рано. Человек, который двадцать минут назад вышел из квартиры, где его обнимала жена, сказал «дома» про балок за полярным кругом. Я вёл машину и держал эту оговорку на языке вместе с тиной.

Минут через десять у него зазвонил телефон. Стандартная мелодия, на экране — «Наташа».

— Да. — Пауза. — Взял. Во внешнем кармане, сверху. — Пауза. — Ну сказал же. — Пауза, короче прежних. — Ну всё тогда. И ты.

Двадцать секунд, я засёк по навигатору. Он убрал телефон в нагрудный карман и снова отвернулся к окну. А я сидел и переваривал то, что показал интерфейс за эти двадцать секунд. Ничего он не показал. Ни лимонной ряби, ни ржавого раздражения, ни единого всплеска. Серый регламент от первого «да» до последнего «и ты». Они не ссорились. Хуже: им было не о чем. Двенадцать лет расстояния отжали из разговоров всё, кроме «взял» и «позвони, как сядете».