Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

— Дома-то сколько пробыл? — спросил я.

— Месяц. У нас шестьдесят через тридцать.

— Пролетел, поди, месяц.

Он не ответил сразу. Пальцы его прошлись по колену, разгладили штанину.

— Длинный получился, — сказал он.

И услышал сам, что сказал. Я увидел это по тому, как он замер, и по тому, как болотная кайма внизу его фона качнулась и пошла вверх, густея.

— Длинный месяц дома, — повторил я нейтрально. — Это вы сейчас сами сказали, я за язык не тянул.

— Да ну тебя, командир. — Он усмехнулся, криво. — К слову пришлось.

— К слову приходит то, что лежит близко.

Он посмотрел на меня. Внимательно, уже без усмешки — так смотрят на человека, у которого заметили погоны под гражданкой.

— Ты из этих, что ли? Психолог подрабатывает извозом?

— Механик подрабатывает извозом. А в механике как: слышишь стук — лезь и ищи, откуда. Пока стучит тихо, ремонт стоит копейки.

Разговор пошёл на его языке, и на своём языке он отвечать умел. Помолчал, глядя на бетонку и на попутную фуру, которую мы догоняли третью минуту. Салатовые пятна у него качнулись поверху, а снизу к ним поднялось болото, и я приготовился слушать.

— Первые дня три дома — праздник, — сказал он наконец. — Наташка стол собирает, Полинка вокруг крутится. Соседи заходят, шашлыки, всё как у людей, я мангал раскочегарю и стою при нём как министр. А на четвёртый день просыпаюсь в шесть, организм по вахтовому времени звенит, и хожу по квартире в носках, чтоб никого не разбудить. И знаешь, чего я в это время делаю?

— Чего?

— Ничего. Вот в этом вся и штука, командир. У них там всё работает. Кран не течёт, розетки не искрят. Наташка за двенадцать лет дом так наладила, что мне в нём приложиться некуда. Я весной смеситель на кухне поменял, сюрприз хотел сделать, старый ещё с зимы подтекал. Так она расстроилась. У неё, оказывается, мастер был заказан, с гарантией, по акции какой-то. Я ей своим сюрпризом график поломал.

Он попробовал хмыкнуть, но воздуха на это не хватило, и вышел один короткий выдох носом.

— А дочка? — спросил я. — Полина, да?

— Полина. Одиннадцать ей.

Серое на имени дочери дрогнуло и разошлось, и сквозь него опять пошло тёплое, только теперь тёплое отдавало горчинкой, как перестоявший чай.

— Она хорошая девочка, тихая. Зайдёт в комнату, где я сижу, встанет в дверях и спрашивает: «А мама где?» И к маме. Я ведь рядом сижу, понимаешь, живой, руки-ноги на месте. А спрашивать она всё равно идёт к матери. У них там своя жизнь, свои шуточки домашние, я половину не понимаю, чего они смеются. Сижу за столом, они хохочут, и я тоже смеюсь, только с опозданием на такт, как по плохой связи.

Бетонка шла пустая, и я позволил себе посмотреть на него подольше, чем позволяет вежливость. Загар до самых морщин у глаз, тёмная кайма под ногтями, которую не берёт никакое мыло. Руки у меня самого были такие же в первую мою зиму в этом теле, я их тогда по вечерам разглядывал, как чужие.

— Ипотеку когда закрыли? — спросил я.

Он развернулся ко мне всем корпусом, и ремень поймал его на середине движения.

— А ты откуда про ипотеку знаешь?

— Ниоткуда. Двенадцать лет вахты — значит, она либо висит, либо висела. Иначе на такую жизнь не подписываются.

— Висела. — Он отвернулся обратно к окну. — Позапрошлой осенью закрыли. Отметили даже, Наташка торт спекла и свечку в него воткнула, как в день рождения. Смешно вспомнить.

— И на что теперь собираете?

Вот тут он завис. Воздуха он набрал, я это слышал, а слова за воздухом не пошли, и он выпустил его обратно, беззвучно.

— Ну… машину Наташке менять надо, её ведро уже сыпется, я ей осенью пороги варил. Полинке на учёбу копим, ей шесть лет до института. Деньги лишними не бывают, командир.

— Не бывают, — согласился я. — Только вы сейчас три секунды вспоминали, зачем летаете. Когда ипотека была, вы бы за полсекунды ответили.

Он молчал километра два. Болото в его фоне поднялось уже до середины, и тина у меня во рту стояла такая, что я приоткрыл окно. Не помогло, ясно, но рефлексы старше знаний.

— Я тебе одну вещь скажу, — произнёс он тихо. — Я её сегодня утром сам про себя понял и до сих пор отойти не могу. Ты чужой человек, тебе можно, ты через час высадишь и забудешь.

— Говорите.

— Я утром баул собирал. Инструмент перекладывал, свитера эти, носки шерстяные. И поймал себя — насвистываю. Настроение хорошее. Понимаешь? Я от жены и дочери улетаю на два месяца, в тундру, в минус, — и насвистываю. Двенадцать лет назад я в Домодедове чуть не ревел, честное слово, назад на стеклянные двери оглядывался, пока на посадку шёл. А теперь наоборот. Туда лечу — живой. Обратно — как на процедуры какие-то. Отбыть месяц и снова к своим. — Он потёр лицо ладонью, с силой, сверху вниз. — К своим, ты понял, нет? Своими у меня мужики в балке сделались, с которыми я по полгода в году сплю через фанерную стенку. Что ж я за отец тогда. И муж какой.

Ну вот и всё, дальше можно было не копать. Облегчение и вина у него лежали в два слоя и годами друг к другу притирались, оттого и не спорили. Летел он туда, где ему становилось легче, и грыз себя ровно за это же.

Аналитик во мне уже разобрал конструкцию по узлам и просился озвучить. Гена придержал его за локоть: с диагноза начинать нельзя, мужик от диагноза закроется и до самого терминала будет смотреть в окно.

— Как вас звать? — спросил я, хотя помнил имя из приложения.

— Денис.

— Гена. Денис, я вам сначала вопрос задам по вашей части, а потом уже полезу с советами. У вас там, на месторождении, что без вас встанет?

— Да всё встанет.

Ответил он раньше, чем я договорил, и даже плечи у него развернулись.

— Колонна на выход не соберётся. Дизельная через неделю захлебнётся, там солярка идёт палёная, фильтры надо менять с головой, а не по регламенту. Пацанов молодых я натаскиваю, они ключ динамометрический от монтировки не отличают, им покажи да пальцем ткни. Меня когда в отпуск провожают, начальник участка руку жмёт вот так, двумя, и в глаза смотрит: Денис, только вернись.

— А дома что без вас встанет?

Он открыл рот, набрал воздуха и закрыл, так ничего и не сказав. Я не торопил. Бетонка шла прямая до самого горизонта, обгонять было некого, и времени у нас с ним оставалось ещё километров сорок.

Он думал честно, я видел, — перебирал квартиру комнату за комнатой, искал.

— Ничего, — сказал он. — Всё отлажено.

— Вот и вся ваша загадка, Денис. Никакой мистики. Человеку хорошо там, где без него плохо. Мужику — особенно, мы так собраны. Вы свистели утром потому, что летите туда, где у вас должность есть. А дома у вас должности нет. Дом работает без вас, как автомат: деньги упали на карту — быт поехал дальше. Вы в этой системе финансирование. Строчка в бюджете. Ну кто ж свистит, возвращаясь в место, где он строчка.

— Красиво излагаешь. — Он смотрел на меня искоса, и в сером у него зашевелилось ржавое, колючее. — Только это семья, командир, а не цех. Должности, наряды. Там любить надо, а не по штатному расписанию жить.

— А чем цех хуже? — Я пожал плечами. — В цеху хотя бы понятно, кто за что отвечает. Вы Наташу любите?

— Ты полегче.

— Вопрос технический. Любите?

— Люблю, — сказал он сквозь зубы. — Двадцать лет почти. С техникума.

— И она вас. Я вам сейчас скажу вещь, которую вы пропустили, потому что в телефон смотрели. Когда мы со двора выезжали, я в зеркало глянул. Она стояла. Мы тополя проехали — стояла. Я на улицу вывернул — стояла и смотрела вслед. Руки на груди, в домашнем, тапки эти. Вы посадочный регистрировали, а она стояла, пока нас видно было.

Он отвернулся к окну целиком, всем корпусом. Рука его поднялась к лицу и вроде бы поправила бровь. Сапфир полыхнул у него из-под серого так, что у меня заломило переносицу — глубина, холодная, чистая. Та же нить, что я поймал у неё во дворе. Они фонили друг по другу одинаково, эти двое. Двенадцать лет расстояния, и одинаково.