Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

— А если покровитель у тебя тот, о ком я думаю, — сказал он вслух, сам себе, пустому кабинету, — то разговаривать с тобой, таксист, надо очень вежливо.

Он допил чай и пододвинул к себе телефон.

Глава 3

Телефон после отцовского звонка ещё лежал тёплым у сахарницы, когда я прислушался к дому. Из гардеробной шёл ритмичный шорох — дверцы там ходили по третьему кругу. Выезжать мы собирались к десяти, на часах не было и девяти, и по всему выходило, что Лера на ногах с рассвета.

К столу она вернулась собранная, при укладке, только янтарь её шёл мелкими лимонными искрами, частыми, как пузырьки в минералке. Один сарафан лежал на стуле в прихожей, второй висел на двери. Брюки, судя по звукам поражения из гардеробной, выбыли ещё в четвертьфинале.

Я доваривал овсянку и между делом перебирал в голове текучку. Толян прислал фото ещё в семь: на площадке у ангара лежали серые секции ворот, их привезли накануне вечером, и рядом для масштаба стоял Мишка, подпирая верхнюю, как атлант. Крылов божился, что в понедельник пролёт встанет и поедет вверх под собственным мотором. Я показал фото Лере:

— Смотри. Ворота будущего. Пол года назад у меня вместо ворот была дверь съёмного бокса, и та на честном слове держалась.

— Красивые, — оценила Лера. — Мишку не придавит?

— Мишка сам кого хочешь придавит. Он на шинке да на мойке за полгода вон какой вырос, мать не узнаёт.

Конверт мой шёл третьи сутки — по прикидкам, где-то между перевалкой и Дели. Я мысленно вёл его, как диспетчер ведёт фуру с товаром: граница, перегруз, склад, таможня, у которой нет к нам вопросов. Смешное занятие — следить за письмом, которое нельзя отследить. Успокаивало тем не менее исправно.

— Галина Петровна мне сегодня в восемь утра план прислала, — сказала Лера, гоняя ложкой овсянку. — Перехода на удалёнку. В субботу. В восемь утра. Таблица на три листа, всё по колонкам. Бухгалтер даже выдыхает по форме.

— Это она от облегчения. Дай ей месяц — в отпуск запросится.

— Уже. На июль подала, впервые за десять лет на лето, я проверила. — Лера покосилась на меня, но тему «доброго человека» развивать не стала: на неё у нас со вчерашнего вечера действовал мораторий.

— Кстати. — Я сходил в прихожую и вернулся с пакетом, который прятал там с четверга. — Форма одежды на сегодня. Согласована с принимающей стороной.

Она заглянула внутрь и достала резиновые сапоги. Тридцать седьмой размер, зелёные, в белую ромашку — других в магазине у трассы позавчера не нашлось, я брал что было.

— Это что?

— Дресс-код. Бабушка ещё в четверг по телефону предупредила: после дождей к грядкам не пройти. Велено прибыть в сапогах.

— Я думала, ты пошутил тогда. — Лера повертела сапог, разглядывая ромашки. — Ген. Я сегодня знакомлюсь с бабушкой милиардера в резиновых сапогах с ромашками.

— Ты сегодня знакомишься с бабушкой, у которой кот сначала оценит твои сапоги, а потом решит, жить тебе или нет. Ромашки — твой козырь.

Она примерила сапоги прямо поверх на босую ногу и прошлась по кухне, серьёзная, как на подиуме. Я держал лицо сколько мог. Секунд пять, наверное.

Гостинцы собирали по утреннему Лериному списку — вот, значит, что она писала в халате, пока я думал про рынок: чай подороже, докторская, сыр помягче, зефир. Пока грузились, она дважды переспросила, не мало ли везём, и один раз — прилично ли в сарафане. Я носил сумки и помалкивал: лимонные искры такими разговорами не гасятся. Их гасит только бабушкино крыльцо.

— Слушай, — сказала она в машине, когда уже Серпухов остался позади. — А что ей говорить вообще? Про что с ней разговаривать?

— Про огород. Про кота. Про меня можешь гадости — она поддержит и своих добавит.

— Я серьёзно. — Лера смотрела в окно, и губы у неё чуть шевелились, как перед выступлением. — Ген, я с монополистами торгуюсь и не потею. Вчера человека на восемь миллионов подвинула, у него чуть галстук не развязался. А тут нервничаю, вот честно. — Она помолчала и добавила тише: — У меня же бабушек не было. Обе умерли, я маленькая была совсем. Я не знаю, как с ними, ну, с бабушками в смысле.

Вот оно что. Я переложил руку с рычага на её ладонь.

— Тамару Андреевну прошла? Прошла. Библиотекаря с сорокалетним стажем допроса, между прочим.

— Тамара Андреевна проверяла меня. — Лера повернулась ко мне. — А эта бабушка будет смотреть на тебя. Того ли ты привёз. Это, знаешь ли, страшнее.

Умная женщина. Возразить мне было нечем, и я сказал единственное, что знал точно:

— Ешь всё, что дадут. Проси добавку. Хвали пирожки. Это валюта, курс стабильный.

— Записала. — Она достала из сумки коробку, перевязанную лентой, посмотрела на неё с сомнением. — Чашка фарфоровая. Нормально? Я перебрала всё: духи — глупость, конфеты — как секретарше на восьмое марта… Или чашка тоже мимо?

— Чашка встанет в сервант, за стекло, и будет показываться гостям со словами «это мне Лерочка подарила». Пить бабушка будет из своей, с отбитой ручкой. И это высшая форма признания, имей в виду.

Лимонные пузырьки поутихли. До Дубков Лера даже задремала на полчаса, а я вёл машину и думал, что везу знакомиться с бабушкой женщину, у которой оборот больше, чем у половины района, и что нервничает она сильнее, чем перед всеми своими монополистами разом. Что-то в этом было правильное. Про настоящую цену вещей.

Дубки открылись за поворотом как всегда сразу, без подготовки: изгиб дороги, рябины вдоль обочины, зелёная крыша над знакомым срубом. На столбе калитки, на самом верху, сидел Маркиз и делал вид, что нас тут никто не ждёт.

Бабушка вышла на крыльцо раньше, чем я заглушил мотор. В новом платочке — я такого у неё не видел, васильковый, — и по одному этому платочку можно было понять, как она готовилась.

Лера выбралась из машины, одёрнула сарафан, взяла коробку с лентой. Плечи у неё были каменные.

— Здравствуйте, Зинаида Пав…

— Худющая-то какая, господи, — сказала бабушка, всплеснув руками. — Это чем же вас в Москве кормят, что вы такие все прозрачные? Иди сюда, дай хоть посмотрю на тебя.

И обняла. Сразу, с крыльца, не дав договорить отчество. Лера на секунду застыла с коробкой на весу, а потом я увидел, как каменные плечи оттаяли, и рука её легла бабушке на спину, осторожно, как кладут руку на что-то очень дорогое и хрупкое.

— Валерия я, — сказала она куда-то в платочек. — Можно Лера.

— Лерочка, значит. Вот и славно. Иди руки мой, у меня пирожки стынут, а стылый пирожок — это уже не пирожок, а документ о том, что хозяйка ворона.

Экзамена не случилось. Я шёл следом с сумками и понимал, что зря готовил Леру к обороне: бабушка приняла её заочно по моим рассказам, еще месяц назад, когда планировала грядки, и сегодня просто выдавала готовое решение. Совет директоров в одном лице, кворум имеется, вопрос закрыт единогласно.

За столом стояла окрошка и пирожки двух сортов, с капустой и с яблоком. Лера ела так, что мой инструктаж не понадобился: добавку попросила сама, на втором пирожке зажмурилась, и бабушка, увидев это зажмуривание, расцвела, как рыбак при поклёвке.

Коробку с лентой Лера вручила между окрошкой и чаем, и я засёк момент по её ушам — уши порозовели раньше слов. Бабушка разворачивала подарок обстоятельно, ленту смотала и отложила в шкатулку, бумагу разгладила. Достала чашку, поднесла к окну, посмотрела на просвет.

— Батюшки. Тоненькая какая, аж светится. Это ж красота, а не посуда. — Она встала, открыла сервант и определила чашку за стекло, на среднюю полку, рядом с фотографией деда. Постояла, поправила на миллиметр. — Вот тут будет жить. Гостям стану показывать: скажу, что Лерочка подарила.

Чай себе она налила в старую, с отбитой ручкой. Лера поймала мой взгляд, и губу она прикусила вовремя — смех удержала, только плечи дрогнули. Прогноз сбылся дословно, до серванта включительно.

— Чем же ты, Лерочка, занимаешься-то? — спросила бабушка, подвигая ей четвёртый пирожок.