Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник

— Ладно, — бабушка толкнула дверь, впуская свет. — Неси, комбайнёрка твоя, поди, уже полведра нарвала. В июле за смородиной приезжайте. Вдвоём.

Провожать нас вышли всем составом: бабушка до калитки, Маркиз до машины. Багажник бабушка загружала лично, отбирая у меня свёртки: пирожки — отдельно, чтоб не помялись, огурцы — под сиденье, где холодок, банки с вареньем — в полотенца, чтоб не звенели, клубнику — Лере в ноги, целее доедет. Логистика у неё была поставлена не хуже Лериной.

— Ну, Лерочка. — Она развела руки, и Лера шагнула в них уже сама, без заминки. — Приезжай. Хоть с ним, хоть без него. Грядка твоя, я за ней пригляжу, но рвать без тебя не стану — не моё.

Лера обняла её и задержалась. На секунду дольше, чем положено по протоколу прощаний, и ещё на одну сверху. Я стоял у машины и видел её лицо над бабушкиным васильковым платочком: глаза закрыты, и что-то в этом лице доплачивалось — за обеих умерших бабушек, за все несостоявшиеся пирожки, за банки варенья, которые в её детстве закатывать было некому, за тридцать пять лет без такого вот платочка рядом. Бабушка гладила её по спине и не торопила. Она такие вещи понимала без интерфейса.

— Береги, — сказала она мне вполголоса, когда Лера уже садилась в машину. И добавила, строго: — Обоих себя береги. Понял меня?

— Понял, бабуль.

Маркиз запрыгнул на столб калитки и провожал нас взглядом до поворота — я видел в зеркале рыжее пятно на фоне заката, пока его не съели рябины.

Обратно выехали в седьмом часу. Багажник вёз банки с клубникой, огурцы первые, пирожки в полотенце и трёхлитровую банку Людиного малинового, которую бабушка передарила нам с формулировкой «мне своего девать некуда».

Лера продержалась до трассы. На трассе голова её съехала мне на плечо раз, другой, и я подложил ей свёрнутую ветровку. Спала она, обняв банку клубники, стоявшую у неё на коленях, — рука так и лежала на крышке, охраняла. Городская женщина, оборот и монополисты. Полведра нарвала, почти столько же съела на месте.

— Это лучшая бабушка на свете, — пробормотала она, не открывая глаз, где-то под Заокским. — Она меня клубникой накормила до состояния удава. И сказала приезжать хоть без тебя.

— Это она умеет. Вербовка первым контактом.

— Я завербовалась… — Лера зевнула и уплыла обратно в сон.

Я вёл машину сквозь длинный июньский закат и держал в голове бабушкино, из сеней. Не решай за неё. Легко сказать. Решить за неё я не мог, открыть всё пока не выходило, и оставалось помалкивать, только цена у этого росла каждый месяц. Камень в сапоге. За такие формулировки я в прошлой жизни платил консультантам хорошие деньги.

Телефон завибрировал чуть за Серпуховом. Экран я посмотрел уже под красным. Анна Игоревна. Журналистка писала поздно и по делу, как всегда.

«Добрый вечер. Готовлю большой материал про Д. Источник сообщает: его машину за последнюю неделю дважды видели ночью на старой автобазе за мясокомбинатом. Оба раза после полуночи. Вы в его делах разбираетесь лучше меня — не знаете, с кем он там может встречаться?»

Я прочитал сообщение ещё раз, медленно. Лера спала, держа банку с клубникой на коленях. Дали зелёный, и я покатился через перекрёсток, на котором в этот час не было ни одной машины.

«Не знаю, — набрал я на следующем светофоре. — Но очень хочу узнать».

Отправил и поехал дальше, только думать теперь мог об одном. Старая автобаза. Два визита за неделю, и оба за полночь. У Дроздова горит развод и трещит по швам отчётность. Тридцать пять процентов долей под ним вот-вот разъедутся, а он именно сейчас катается в промзону, куда порядочный депутат не заедет и днём.

Дроздов не умел молчать, это знали все, кто имел с ним дело: он был человеком-громкоговорителем, скандалом на ножках. А тут — неделя тишины, вторая, месяц. Ройтман всё повторял, что эта тишина ему хуже любого барометра. Выходит, зря мы искали, где он молчит. Он не молчал. Он всё это время говорил — просто собеседников выбирал не из нашего списка.

Дома я перенёс спящую Леру из машины на диван, накрыл пледом, отнёс клубнику на кухню. Потом постоял у окна с телефоном в руке, глядя на тёмный двор.

Автобаза за мясокомбинатом. Надо было выяснить, кто туда ездит по ночам слушать депутата Дроздова. И почему-то мне заранее казалось, что ответ мне сильно не понравится.

Глава 4

Во вторник я вошёл в дом с улицы, от машины, с руками в мазуте по вторую фалангу — менял Лере щётки, а заодно посмотрел, почему у неё в правой двери щёлкает, — и ещё в прихожей понял, что ужина сегодня не предвидится. На кухне горел весь свет, включая тот верхний ряд, который мы не включали никогда, потому что от него режет глаза. Пахло остывшим кофе и больше ничем.

Лера сидела за столом между двумя телефонами. Один заряжался, второй она держала плечом, прижав к уху, и обеими руками при этом что-то листала в ноутбуке.

— … Маш, я тебя слышу. Я всё слышу. Панорама — это прекрасно, вид на реку — прекрасно, но мне нужна нормальная кухня, а не строчка в меню «блюда без свинины»… Нет. Не то же самое. Совсем не то же самое, Маш… Хорошо. До четверга, и с фотографиями зала, не с рендерами.

Она положила трубку экраном вниз и посмотрела на меня снизу вверх — так смотрят на человека, который опоздал к началу совещания и делает вид, что так и было задумано.

— В пятницу, — сказала она. — Они прилетают в пятницу утром, в Домодедово, и я до сих пор не знаю, куда их вести.

— Кто?

— Алишер Каримович. С людьми. — Имя-отчество она произнесла тем самым голосом, каким по радио объявляют штормовое предупреждение. — Наманган, Ферганская долина. Хлопок, трикотажное полотно, ещё они мне под заказ красят. Ген, на них у меня висит половина осени. Причём это даже не переговоры, вот что смешно. Визит вежливости. Они летят посмотреть на людей.

— На каких людей?

— На меня, — сказала она. — Живьём.

Тот самый узбекский регламент, который на прошлой неделе поплыл у неё в офисе, доплыл, стало быть, до конечной остановки. Я вымыл руки и сел напротив. От Леры через весь стол шли лимонные искры — мелкие, частые, как в бутылке минералки, которую хорошенько потрясли и поставили, — и на языке у меня осело кисловатое, металлическое, вроде того, что бывает от долгой поездки в холодной машине.

— Смотри. — Она развернула ко мне ноутбук. — Вот эта площадка, двадцать третий этаж, отдельный лифт, вид на реку. Вот эта — тише, но без панорамы. Вот эта с ковром на стене, что уже перебор, но у них шеф из Бухары… И параллельно надо решить с устрицами, потому что если брать сет, то заказывать нужно завтра до полудня, а кто их в Москве возит в пятницу утром, я так и не…

— Лер.

— … я так и не поняла, все пишут «под заказ», а «под заказ» — это значит…

— Лер. Устриц. Узбекам.

Она осеклась. Помолчала секунды три, глядя в экран, и я по лицу видел, как она сама себе это представляет — шестерых мужчин из Намангана над блюдом со льдом и лимоном.

— Ну а что, — сказала она уже без напора. — Люди летят из-за границы.

Я протянул руку и прикрыл ноутбук. Не до конца, наполовину — совсем закрыть у меня бы рука не поднялась, а половина была компромиссом, который она позволила.

— Давай встретим дома.

— Дома? — Она откинулась на спинку. — Ген, это первые лица. Я видела фотографии их дома. Там двор, там виноград по всей галерее, там фонтан, я не преувеличиваю, там натурально фонтан.

— Вот именно. Фонтаном ты их не удивишь — у них свой лучше и старше. Рестораном на двадцать третьем этаже тем более. Их в такие рестораны водят в каждом городе, куда они прилетают, по одному и тому же протоколу, и они там сидят и вежливо скучают, и на обратном пути в машине говорят между собой, что кормили так себе. А домом — удивишь.

Она думала долго. Искры поредели — процентов на тридцать, не больше.

— Допустим, — сказала она наконец и придвинула к себе блокнот, тот самый, в котором ведёт закупки. — Тогда меню. Я вот что думаю: бешбармак. Крупно, по-мужски, с бульоном. У них же там степь, кони…