И моё имя на сгибе.
Лиаре.
Глава 15. Письма первой жены
Я долго смотрела на письмо и не трогала его.
Не потому, что боялась бумаги. Хотя, если честно, в Грейнхольме уже стоило бояться даже скатертей, если они лежали не там, где оставлены вечером. Просто письмо казалось слишком тихим для той силы, с которой оно появилось.
Старая бумага. Зелёная лента. Моё имя.
Лиаре.
Не “леди Лиаре”. Не “второй жене”. Не “той, что придёт после меня”.
Просто мне.
На камине пламя дрожало зелёным. Южные покои, ещё вчера показавшиеся почти тёплыми, теперь снова стали чужими. Комната будто затаила дыхание, ожидая, возьму ли я письмо или сделаю вид, что ничего не видела.
Я протянула руку.
Метка на запястье вспыхнула болью.
— Не начинай, — прошептала я ей, будто метка была отдельным существом и могла прислушаться к вежливой просьбе.
Не прислушалась.
Пальцы сомкнулись на бумаге, и в тот же миг по комнате прошёл лёгкий запах белых цветов, дыма и влажной земли. Такой же, как в оранжерее. Только слабее. Будто воспоминание пришло не пугать, а просить.
Лента развязалась сама.
Я невольно оглянулась на дверь. Она была закрыта. В коридоре тихо. Никто не стучал, не звал, не приказывал вернуться в постель и пить отвар. Даже Горошина где-то молчал, что для него было почти подвигом.
Я развернула письмо.
Почерк Элианы оказался неровным, но красивым. Не тем идеальным почерком, которым пишут приглашения на балы. В нём были дрожащие линии, резкие нажимы, места, где перо почти рвало бумагу. Так пишет человек, который торопится не рукой, а страхом.
“Если это читает женщина, которую Грейнхольм назвал своей, значит, я всё же не ошиблась в доме окончательно.
Прости, что обращаюсь к тебе так. Я не знаю твоего имени. Не знаю, какой ты будешь. Возможно, сильнее меня. Надеюсь, сильнее.
Если ты нашла это письмо, не верь первому, что скажут обо мне. И второму тоже не верь. Мёртвых любят делать удобными: виноватыми или святыми. Я не была ни тем, ни другим.
Я была испуганной.”
На этом месте чернила расплылись.
Я провела пальцем рядом со строкой, не касаясь букв. Сердце сжалось так странно, будто я услышала голос не мёртвой женщины, а себя самой, только из другого конца тёмного коридора.
Испуганной.
Как просто.
И как редко кто-то признаётся в этом честно.
Я читала дальше.
“Меня учили быть достойной. Достойной имени Сорель. Достойной брака. Достойной мужчины, которого называли Изумрудным драконом, ещё до того как я впервые увидела его лицо.
Мне говорили, что я стану хозяйкой великого дома. Я верила, что хозяйкой становятся через платье, кольцо, правильные слова за ужином и умение улыбаться, когда хочется плакать.
Грейнхольм сразу понял, что я лгу.
Дом не ненавидел меня. Это было бы проще. Он просто не принимал той женщины, которую из меня сделали.”
Я опустила письмо на колени и закрыла глаза.
За окном шумел дождь. Уже не ливень, а тихая ночная морось. В саду что-то скрипнуло. Южные покои пахли старым деревом и зелёным огнём.
“Дом не принимал той женщины, которую из меня сделали.”
Эти слова попали слишком глубоко.
Потому что я вошла в Грейнхольм в чужом платье, чужой невестой, чужим решением. И дом, как ни странно, начал отвечать мне не тогда, когда я пыталась выглядеть достойно, а когда пришла на кухню голодная, злая и с мукой на рукаве.
Может, дома действительно не любят ложь.
Даже красивую.
Я снова подняла письмо.
“Рейнар не жестокий.
Я пишу это сразу, потому что знаю, как легко будет обвинить его. В его молчании есть холод. В его заботе — железо. В его страхе — приказ. Рядом с таким мужчиной можно замёрзнуть, даже если он ни разу не поднимет на тебя руку.
Но он не чудовище.
Я боялась не его руки. Я боялась того, что он видел во мне хрупкую вещь, которую нужно поставить под стекло. И ещё сильнее боялась, что он прав.
Он не подпускал меня к Сердцу. Не доверял мне ключи. Говорил, что древняя магия опасна. Что я не готова. Что нужно время.
А Даррен говорил: “Он никогда не признает тебя настоящей хозяйкой. Ты для него только договор в красивой упаковке”.
Я злилась на Рейнара за молчание.
И верила Даррену за слова.”
Грудь сдавило.
Я уже знала этот узор.
Мужчина, который молчит, потому что боится. Другой, который говорит именно то, что ты сама боишься услышать. И ты тянешься не к правде, а к тому, кто хотя бы произносит твой страх вслух.
Даррен не заставлял.
Он подталкивал.
А человек, которого толкают в сторону собственной боли, часто потом думает, что сам туда пошёл.
Я дочитала страницу до конца.
“Если Даррен будет плакать обо мне, смотри на его руки, не на глаза.
Глаза у него всегда умели скорбеть.
Руки — считать.”
Я почти улыбнулась.
Мёртвая Элиана нравилась мне больше, чем портретная.
Вторая страница была вложена отдельно. На ней чернила стали темнее, резче.
“Он хотел документы Сердца.
Сначала говорил, что это ради моей защиты. Потом — ради чести рода Сорель. Потом — ради будущих детей. Он всегда умел выбирать причину, которая звучала благороднее предыдущей.
Я отказывала.
Потом Рейнар отказал мне.
В тот вечер на северной террасе я сказала мужу всё, что копила месяцами. Что он не видит во мне женщину. Что держит меня в доме как вежливую пленницу. Что первая же крестьянка, умеющая говорить с очагом, была бы Грейнхольму нужнее, чем я в своих вышитых платьях.
Он сказал, что Сердце не выбирает тех, кто просит силу из гордости.
Он был прав.
Я ненавидела его за это.”
Рука с письмом дрогнула.
Я вспомнила рассказ Рейнара. Его голос на северной террасе. “Она сказала, что я ей не доверяю.” “Я сказал, что дом не выбирает тех, кто просит силу из гордости.”
Та же ссора. Две стороны. Одна рана.
И ни один из них тогда не сумел сказать: я боюсь.
Элиана продолжала:
“После ссоры я пошла не к себе.
Даррен ждал в оранжерее.
Я не знаю, кто впустил его. Тогда думала, что Арен. Теперь не уверена. Арен боялся, но не был злым. Он слишком любил живые растения, чтобы желать смерти дому. Но страх делает людей дверями, через которые входят другие.
Даррен сказал, что всё ещё можно исправить.
Сердце покажет мне путь, если я принесу ему кровь хозяйки.
Я спросила: чью.
Он улыбнулся и сказал: “Свою, Лиана. Разумеется, свою”.
Он всегда называл меня Лианой, когда хотел, чтобы я снова почувствовала себя младшей сестрой, которая слушается старшего брата.”
Я сжала бумагу сильнее, но тут же заставила пальцы разжаться.
Лиана.
Не Элиана.
Маленькое имя, семейное, мягкое. То, которым можно ласкать. Или держать.
Как страшно, когда человека ранят не криком, а нежностью, к которой он привык.
“Я сделала надрез на ладони.
Ничего не произошло.
Сердце молчало.
Даррен разозлился, но не сразу. Сначала стал очень ласковым. Сказал, что я неправильно прошу. Что я всё ещё думаю о Рейнаре, а должна думать о доме. О власти. О своём месте.
Потом пришёл Тави.
Он должен был спать. Не знаю, почему он оказался там. Может, искал отца. Может, услышал нас. Может, дом привёл его, потому что дети иногда видят правду раньше взрослых.
Даррен увидел его.
И тогда всё изменилось.”
Я задержала дыхание.
Камин треснул громче. За окном ветер ударил дождём в стекло.
“Даррен сказал, что драконья кровь мальчика может открыть то, что не открыла моя.
Я решила, что ослышалась.
Он взял Тави за руку.
Тави не заплакал. Он был очень тихим ребёнком. Слишком тихим для такого дома.
Я ударила Даррена подсвечником.
Не сильно. Смешно, наверное. Но он отпустил мальчика. Тави убежал за кадки. Арен появился из бокового прохода. Он кричал, что это безумие. Что Сердце уже проснулось неправильно. Что зелёная соль не для обряда, а для запирания.
