— Горошина хорошо хранит.
Рейнар, к его чести, не стал спорить с существом, которое могло прятать ложки и, вероятно, судьбы.
— Вы читали? — спросил он меня.
— Одно. Оно было адресовано мне.
Его взгляд потемнел.
— И?
Я подошла и положила письмо на стол.
— Она пишет, что вы не убили её.
Он застыл.
Так страшно, что я пожалела, что сказала это прямо.
Но, может, некоторые правды нужно говорить без занавесок.
— Лиара.
Голос почти исчез.
— Она пишет, что вы были неправы. Молчали. Закрывали её от Сердца. Боялись. Но не убили.
Он смотрел на бумагу так, будто она могла ударить его сильнее любого меча.
— Элиана писала это?
— Да.
Он не взял письмо.
Руки у него были сжаты в кулаки.
— Прочтите, — сказала я мягко.
— Не сейчас.
— Рейнар.
— Если я прочту сейчас, — сказал он глухо, — я могу потерять возможность думать.
Вот за это я его почти полюбила.
За то, что не притворился камнем.
— Тогда пойдём за остальными, — сказала я. — Там есть письмо для вас. Его я читать не буду.
Он поднял глаза.
— Вы могли бы.
— Могла. Но Горошина сказал не воровать чужую боль.
Дух довольно кивнул.
— Мудро сказал.
Рейнар вдруг тихо, совсем коротко рассмеялся. Смех вышел надломленным, почти болезненным.
— Мой дом воспитывает меня через кладовую пыль.
— Она старается.
Горошина возмутился:
— Не пыль. Дух хранения!
— Прошу прощения, — сказал Рейнар.
Горошина опешил.
Я тоже.
Дух моргнул.
— Принято, — буркнул он, явно не зная, что делать с уважением. — Идём, пока не передумал быть хорошим.
В кладовую мы шли втроём.
Нет, вчетвером — у дверей нас догнал Орин. Он был в расстёгнутом камзоле, с мечом в руке и выражением человека, который устал удивляться, но не может остановиться.
— Ночная прогулка в кладовую? — спросил он.
— За письмами первой жены, спрятанными в ложках, — сказала я.
Орин помолчал.
— Надо было догадаться.
Рейнар коротко взглянул на него.
— Ты с нами.
— Я уже понял, милорд.
Кладовая ночью была совсем другой.
Днём она ворчала припасами, пылью и ложками. Ночью в ней чувствовалась глубина. Как будто мешки с мукой, бочки, банки и связки трав были не запасами, а свидетелями. Они стояли молча, но помнили больше, чем многие люди.
Горошина шёл впереди, важный и лохматый.
— Не свистеть, — напомнил он.
Орин тихо сказал:
— Я и не собирался.
— Все так говорят.
Дух привёл нас к дальней полке, где стояли старые деревянные ящики с надписью “ложки праздничные, не брать без Марты”. Разумеется, именно туда Горошина залез с видом полноправного владельца.
Он долго копался, ворчал, отбрасывал ложки, одну прижал к груди и прошептал “красивая, моя”, потом наконец вытащил плоскую жестяную коробку.
Коробка была перевязана потемневшей зелёной тесьмой.
Рейнар не двигался.
Я тоже.
Орин молча проверил коридор за дверью.
Горошина поставил коробку на стол между мешками с мукой и банками тмина.
— Белая леди сказала: “Когда придёт та, что даст сахар и не испугается ложек”. Горошина ждал.
— Долго ждал, — сказала я.
Он пожал плечами.
— Дома долго ждут.
Рейнар протянул руку к коробке.
Замер.
Потом всё же взял.
Тесьма развязалась легко.
Внутри лежали три письма.
На первом было написано: “Рейнару.”
На втором: “Если Арен жив.”
На третьем: “Тому, кто открыл дверь.”
Рейнар взял своё письмо.
Руки у него не дрожали.
Хуже.
Они были слишком неподвижны.
— Я выйду, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Нет.
— Это ваше письмо.
— Останьтесь.
Одно слово.
Не приказ.
Просьба.
Я осталась.
Рейнар развернул бумагу.
Читал молча.
Сначала лицо его не менялось. Потом жёсткость ушла. Потом что-то в нём треснуло так ясно, что я почти услышала.
Он закрыл глаза.
Письмо опустилось в его руке.
Я не спросила, что там.
Нельзя было.
Но он сам сказал. Не мне даже — кладовой, муке, старым ложкам, той женщине, которая уже не могла услышать иначе.
— Она просит прощения, что не поверила мне, когда я молчал ради неё.
Голос был низкий, сорванный.
— И пишет, что я был дураком, потому что молчание никогда не выглядит как любовь. Особенно для женщины, которую всю жизнь учили быть удобной.
Я не выдержала.
Подошла ближе.
Не коснулась. Просто встала рядом.
Рейнар посмотрел на письмо.
— Она говорит, что боялась не моей силы, а моей осторожности. Что я обращался с ней как со стеклом, пока Даррен обращался как с человеком, пусть и лгал.
Он усмехнулся.
Без звука.
— И просит, если когда-нибудь в этот дом придёт женщина, которую Сердце услышит, не закрывать её под предлогом защиты.
Я опустила глаза.
Горошина тихо шмыгнул носом.
Орин отвернулся.
В кладовой пахло тмином, мукой и старой болью, которую наконец достали из ящика.
Рейнар сложил письмо.
Очень осторожно.
— Я должен был услышать это раньше.
— Может быть.
— Вы не будете спорить?
— Нет.
Он посмотрел на меня.
— Почему?
— Потому что иногда вина справедлива. Главное — не делать из неё дом и не переселяться туда навсегда.
Рейнар долго смотрел на меня.
Потом взял второе письмо.
“Если Арен жив.”
— Это нужно читать всем, — сказал Орин.
— Не всем, — ответил Рейнар. — Нам.
Он развернул.
Письмо было коротким.
Рейнар прочитал вслух:
“Арен, если ты жив и если в тебе ещё осталось твоё имя, прости.
Ты пытался остановить меня. Я не слушала.
Если пламя забрало тебя не целиком, держись за то, что помнишь: запах мокрой земли после дождя, белую гортензию у восточной стены, старую песню, которую ты пел, когда обрезал лозы.
Даррен будет говорить, что ты чудовище. Возможно, ты сам ему поверишь.
Не верь.
Чудовищами становятся не те, кого сожгло пламя, а те, кто кормит его чужим страхом.”
Рейнар замолчал.
Я почувствовала, как по коже прошёл холод.
— Он изменён, — сказал Орин.
— Да, — ответил Рейнар.
— Сердцем?
— Больным Сердцем. Пламенем, солью и страхом.
Горошина сжался на краю стола.
— Человек-стекло, — прошептал он.
Мы все повернулись к нему.
— Что? — спросила я.
Горошина спрятался за коробкой, но нос остался виден.
— Горошина видел. После огня. В кладовую приходил. Не ногами. Тенью. Звенел. Плакал стеклом. Просил соль. Горошина не дал.
— Когда?
— Много ночей назад. Потом меньше. Потом совсем ушёл.
— Куда?
— Где делают стекло. Где дом без хлеба.
Стекольный дом у северной дороги.
Рейнар сжал письмо.
— Он там.
— Или был, — сказал Орин.
Я посмотрела на третье письмо.
“Тому, кто открыл дверь.”
Не имя.
Почему не имя?
Рейнар взял его.
Развернул.
И на этот раз побледнел ещё до того, как дочитал первую строку.
— Что? — спросила я.
Он молча положил письмо на стол.
Я увидела подпись внизу раньше текста.
Не Даррен.
Не Кайр.
Не Арен.
“Ларс Виттен.”
Бывший управляющий.
Тот, чьё тело якобы нашли в пожаре.
Тот, кто вёл честные книги.
Тот, кто должен был быть мёртв.
Я прочитала первую строку.
“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”
В кладовой стало так тихо, что я услышала, как в банке с сушёной мятой шевельнулся воздух.
Рейнар медленно произнёс:
— Ларс открыл оранжерею.
Орин выругался.
Горошина спрятался полностью.
А я смотрела на письмо и понимала: мёртвых в этой истории становилось всё меньше.
И от этого она делалась только страшнее.
