Глава 16. Женщина в зелёном стекле
Ларс Виттен был мёртв уже два года.
Во всяком случае, так считал Грейнхольм.
Его имя стояло в списке погибших после пожара. Его знак управляющего нашли среди обугленных балок северного крыла. За него выплатили посмертное жалованье. О нём почти не говорили, как обычно не говорят о людях, которые при жизни были неудобны, а после смерти стали ещё неудобнее, потому что напоминали: порядок тоже может сгореть.
И вот теперь его имя лежало перед нами на старой бумаге.
Живое.
Неровной рукой Элианы.
“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”
Рейнар не двигался.
Я видела, как медленно меняется его лицо. Не сразу. Сначала он смотрел на письмо так, будто не понимал букв. Потом взгляд стал жёстче. Потом в нём проступило то, что было страшнее ярости: человек заново перебирал прошлое и понимал, что у него из-под рук вынимают не одну ложь, а целую стену.
Орин тихо закрыл дверь кладовой.
— Никто не должен сюда войти, — сказал он.
Горошина, до этого прятавшийся за жестяной коробкой, высунул нос.
— Никто и не войдёт. Горошина не пустит.
— Это очень успокаивает, — пробормотал Орин.
— Правильно успокаивает. Я страшный.
— Несомненно.
Рейнар взял письмо.
— Читай, — сказала я.
Он поднял на меня глаза.
Я не поправилась. Не сказала “прочтите”, не смягчила голос. Не потому, что хотела давить. Просто письмо лежало между нами, и если он сейчас опять отступит в привычное “потом”, “опасно”, “не время”, то утонет. А я уже устала вытаскивать из этого дома тех, кто сам стоял в воде по горло и продолжал рассуждать о приличиях.
Рейнар развернул лист.
Бумага тихо хрустнула.
Его голос был ровным, когда он начал читать. Слишком ровным.
— “Ларс, ты открыл дверь не потому, что был предателем. Я пишу это, потому что однажды все решат иначе. Может быть, ты сам уже решил иначе.
Даррен сказал, что у него приказ от Рейнара. Ты не поверил сразу. Я видела. Ты всегда верил печатям больше лицам, и в тот вечер это должно было нас спасти. Но печать была настоящая.
Я не знаю, где он её взял.
Он сказал, что лорд велел открыть оранжерею для проверки старых контуров Сердца. Я была там. Я подтвердила. Я тоже солгала, Ларс. Не только ты открыл дверь.
Мы оба открыли.”
Рейнар остановился.
Пальцы на бумаге сжались.
— Какая печать? — спросил Орин.
— Моя, — ответил Рейнар глухо. — Фамильная. Её хранил Ларс.
— Но если печать была у Ларса…
— Значит, кто-то получил оттиск заранее. Или заставил его поверить, что приказ настоящий.
Я смотрела на буквы.
Элиана не оправдывала Ларса. Не снимала вины с себя. И в этом было что-то мучительно настоящее. В Грейнхольме все так долго пытались переложить боль в удобные коробки: Рейнар виноват, Элиана святая, Даррен скорбящий брат, Кайр предатель, Тави ничего не помнит. А письма Элианы раз за разом ломали коробки.
Вина была не камнем.
Она была тестом, в которое каждый добавил свою горсть муки, соли, страха и молчания.
Рейнар продолжил:
— “Если ты жив, значит, пламя не взяло тебя так, как взяло других. Значит, либо Даррен спрятал тебя, либо ты сам ушёл, когда понял, что тебя назовут виновным.
Не приходи ко мне, если сможешь. Он следит.
Но если ты ещё способен говорить, найди способ сказать Рейнару: в ночь пожара не все силуэты были настоящими. Зелёное стекло помнит лица. Не люди. Не огонь. Стекло.
Оно видело того, кто стоял за моей спиной.”
Рейнар замолчал.
Теперь уже не потому, что не мог.
Потому что понял.
Я тоже.
— Стекло, — сказала я. — Она снова пишет о стекле.
— “Ищите меня не в могиле, а в стекле”, — тихо напомнил Орин.
Горошина сполз со стола на мешок с мукой.
— Зелёное стекло помнит, — пробормотал он. — Плохое стекло. Звенит по ночам.
Рейнар резко повернулся к нему.
— Где?
Дух кладовой сжался в пыльный комок.
— Не рычи. Я маленький.
— Где звенит стекло?
— В оранжерее. Где дерево. Где белая леди плачет без воды.
У меня по спине прошёл холод.
Мы все знали, куда идти.
И никто не хотел говорить это первым.
Разумеется, сказала я:
— Нужно вернуться в оранжерею.
Рейнар сразу посмотрел на меня.
— Нет.
Я даже не удивилась.
— У вас это уже как молитва.
— Вы отравлены. У вас ожог. На вас метка Сердца. И вы предлагаете ночью идти в место, которое уже пыталось вас удержать.
— Я предлагаю идти туда всем вместе.
— Это не делает идею разумной.
— Зато делает её честной.
— Лиара.
— Рейнар.
Орин поднял руку.
— Я бы не хотел мешать семейной традиции спорить в опасных местах, но если стекло действительно хранит отпечаток ночи пожара, ждать до утра нельзя.
Рейнар перевёл взгляд на него.
— Почему?
— Потому что после сегодняшнего отравления и истории с солью Даррен может понять, что мы нашли больше, чем нужно. Если в оранжерее есть след, он попытается уничтожить его.
— Оранжерея под стражей.
— Дверь уже открывали без ключа, — напомнила я.
Рейнар сжал челюсть.
Я знала это выражение. Он соглашался, но ненавидел саму необходимость согласиться.
— Вы идёте только рядом со мной, — сказал он наконец.
— Рядом.
— Не касаетесь дерева.
— Если оно само не начнёт.
— Лиара.
— Хорошо. Не касаюсь первой.
— Не отвечаете, если вас позовут.
— Пока не пойму, кто зовёт.
Он закрыл глаза.
— Вы торгуетесь даже с угрозой собственной смерти.
— Плохая привычка бедных дворянок. Приходится торговаться за всё, включая смерть.
Орин отвернулся и сделал вид, что проверяет ремень меча.
Горошина пискнул:
— Горошина с вами не идёт.
— И правильно, — сказал Орин. — Кто-то должен охранять ложки.
— Вот! Лохматый железный человек иногда умный.
— Спасибо.
— Иногда.
Мы вышли из кладовой через нижний коридор.
Рейнар забрал письма с собой. Свои — в нагрудный карман. Остальные — в кожаный футляр, тот самый, где раньше лежало кольцо Элианы. Я заметила, что кольцо теперь было надето на тонкую цепочку и спрятано у него под камзолом.
Он не сказал.
Я не спросила.
Ночью Грейнхольм стоял тише обычного.
Не спал — ждал.
Бывает такая тишина перед сильной грозой, когда воздух ещё сухой, но птицы уже знают и прячутся. Каменные стены словно внимали нашим шагам. Лампы не мигали. Пламя в них было ровным, узким, зелёным. Слишком зелёным.
У поворота к северному крылу нас догнала Марта.
В одной руке фонарь. В другой — тяжёлая скалка.
— Без меня собрались?
Я остановилась.
— Вы не спали?
— В доме, где по ночам мёртвые письма из ложек достают? Конечно, спала как младенец. Дёргалась и орала.
Орин посмотрел на скалку.
— Госпожа Марта, в оранжерее могут быть магические следы.
— Вот именно. Мечом вы их будете тыкать, милый капитан? Скалка хоть честная.
Рейнар устало сказал:
— Марта, возвращайтесь.
— Нет.
— Это приказ.
— А это скалка.
Она подняла оружие выше.
Орин кашлянул.
— Милорд, я бы не рисковал.
Я не удержалась и улыбнулась.
Рейнар посмотрел на меня, и на миг в его глазах мелькнуло что-то живое. Тёплое. Почти благодарность — не за шутку, а за то, что среди страха ещё оставалось место обычной человеческой нелепости.
— Хорошо, — сказал он. — Но позади.
— Милорд, я всю жизнь позади мужчин смотрела, как они делают вид, что знают, куда идут. Не самая удачная позиция.
— Марта.
— Ладно, ладно. Позади так позади. Но если кто-то упадёт, я буду ругаться.
— Мы не сомневались, — сказала я.
Она ткнула в меня пальцем.
— А вы особенно. Ещё раз обморок устроите — я вас замуж выдам.
