— Тема?
— Хочу про портреты, — тоном капризной дамы заявил Яковлев. — Чем отличается портрет от фотографии. Почему даже сейчас многие любят заказывать портреты у художников. И что сам художник вкладывает в свои работы.
Близкая и интересная мне тема.
— Сделаю, — пообещал я.
После этого я пришёл в студию, и погрузился в работу. В эти дни вообще максимально сфокусировался на обычной работе и жизни. От Хранителя новостей не было, Наследники и Гордеев продолжали его искать. У меня же был небольшой перерыв.
Вечером я остался в студии один. Один из клиентов заказал проект рукава, и мне надо было поработать.
И тут ко мне в студию вальяжно зашёл человек. Шут окинул его взглядом и дальше принялся спать.
Пожилой, лет семидесяти, сухой и поджарый. С очень прямой спиной, короткими седыми волосами, в пиджаке и рубашке.
— Добрый вечер, Артём Сергеевич, — сказал он. — Прошу прощения за вторжение. Меня зовут Стёпин Виктор Алексеевич.
Голос я узнал, голос из того воспоминания. Так вот кто это был.
— Я ищу Ильдара Тагировича, — добавил он. — И, кажется, вы тоже. И я хочу поговорить с вами.
— О чём же? — поинтересовался я.
— О Цехе, — он вальяжно устроился в кресле. — О том, чем он был на самом деле, а не в той сказке, которую вам рассказал Ильдар. Об Осколках, всех семи. И о том выборе, который вам предстоит сделать. Довольно скоро.
— Я уже сделал выбор, — сказал я. — В кирхе. При свидетелях.
Стёпин улыбнулся.
— Я знаю, — сказал он. — Я там был.
Глава 22
Там для меня горит очаг, Как вечный знак забытых истин
Стёпин не спешил продолжать. Спокойно сидел и смотрел на меня, словно в запасе у него была вся ночь.
— Давайте к делу, Виктор Алексеевич.
— Давайте, — легко кивнул он. — Начну с того, чего вы, вероятно, ждёте. Я не собираюсь вам угрожать. Ни вам, ни вашим людям, ни вашей студии. Если вы сейчас позвоните в полицию, я спокойно дождусь наряда и уеду с ними. Правда, меня отпустят, потому что у них ко мне ничего нет.
— Я не собираюсь звонить в полицию.
— Знаю. Я говорю это, чтобы вы поняли рамки разговора, — он чуть наклонил голову. — Мне от вас ничего не нужно силой. Мне нужно, чтобы вы подумали.
— О чём?
— О том, что вы делаете.
Я посмотрел ему в глаза.
— Я делаю татуировки.
— Нет, — спокойно сказал Стёпин. — Татуировки делает ваш ученик. Тот, светловолосый, которому ещё учиться и учиться. У него хорошая линия, но он спешит в тенях. Вы не татуировки делаете, вы раздаёте свойства.
Он произнёс это спокойно, просто констатировал факт.
— Скажите, Артём Сергеевич, — продолжил он. — Например, тот молодой человек с колодцем на лопатке. Вы объяснили ему, что именно вы в него вложили?
Я промолчал.
— Не объяснили, — кивнул Стёпин. — Вы сказали ему что-то про напоминание, про образ, про ведро. Красиво сказали, я не спорю. Но вы не сказали ему главного, что он теперь носит на себе работающий узел, который изменяет его восприятие. Что он больше не совсем принимает решения сам. Что часть его выбора теперь делает рисунок.
— Это не так работает.
— Именно так это и работает, — он впервые повысил голос. — Вы называете это помощью. И искренне так считаете, я вижу. Но давайте назовём вещи своими именами, вы вмешиваетесь в человека без его информированного согласия. Потому что дать информированное согласие он не может, он не знает, на что соглашается. Он думает, что покупает картинку.
— Он приходит с проблемой. Я её решаю.
— Хирург тоже решает проблему, — сказал Стёпин. — Но хирург учится двенадцать лет, сдаёт экзамены, работает под надзором и отвечает перед комиссией. А вы?
Я не ответил.
Стёпин встал, налил себе воды из кулера для клиентов, медленно её выпил.
— Я не хочу власти, Артём Сергеевич, — сказал он. — Вы должны это понимать.
— А чего вы хотите?
— Порядка. Власти хотели Наследники. Ваша Тамара Викторовна и те, кто за ней. Им нужно было имя, вес, положение «Цех восстановлен, и мы его правление». Мелко. Мне это неинтересно, я слишком стар для карьеры.
— А порядок — это что?
— Это когда каждая вещь находится там, где она безопасна.
Он сел обратно.
— Осколки — это не игрушки. Их нельзя раздавать каждому встречному. Их нельзя таскать в кармане куртки, как вы таскаете свой. И то же самое касается свойств. Вы наносите Начертания людям, которые не понимают, что получают. Женщина сорока лет приходит закрыть шрам, и уходит с изменённым отношением к собственному прошлому. Вы считаете это подарком. Я считаю это вмешательством в психику постороннего человека, произведённым без лицензии, без надзора и без страховки.
— И что вы предлагаете?
— Отбор.
Он произнёс это слово с удовольствием. Но звучало оно далеко не приятно.
— Дар должен быть у избранных, — сказал Стёпин. — У тех, кто прошёл проверку. Кто доказал, что достоин, не словами, а делом, под наблюдением тех, кто способен оценить. Не у любого, кто пришёл к вам с трогательной историей и деньгами.
— А кто оценивает?
— Те, кто способен. Их немного, но они есть.
— Вы, например.
— Я, например, — согласился он без тени смущения. — Вы правы.
Он помолчал.
— То же и с Осколками. Ими должны владеть сильнейшие. Не самые добрые, не самые несчастные, не те, кому «случайно достался». Сильнейшие. Потому что слабый рано или поздно выронит, и подберёт кто попало.
— Зачем вы ищете Ильдара Тагировича? — спросил я.
— Ильдар, — хмыкнул Стёпин. — Ильдар был лучшим из нас. Мы работали вместе много лет. Я ищу его, потому что у него Осколок. Один из главных в каком-то смысле.
Значит, Перстень в чём-то даже важнее Монокля. Ага.
— Из-за чего вы разошлись?
— Из-за двоих человек. Я проводил отбор. Тогда это называлось иначе, но суть та же. Кандидатам давали задачу, настоящую, не учебную. Двое не справились.
— Что с ними стало?
— Один погиб. Второй жив, но работать больше не смог.
Он сказал это жёстко, безо всяких эмоций.
— И вам всё равно?
— Мне не всё равно. Но система важнее двух человек. Иначе это не система.
Хотя в начале разговора он выражал якобы беспокойство о людях, этой фразой он открыл настоящего себя. И даже это не понял.
— Ильдар счёл, что я виноват, — продолжил Виктор Алексеевич. — Я считал иначе, они знали условия и приняли их добровольно. Но обсуждать это спустя сорок лет бессмысленно, каждый из нас останется при своём.
— И тогда он забрал перстень?
— Откуда вы знаете? — прищурился тот. — Впрочем… Думаю, благодаря свойствам Осколков. Да, забрал. Он хотел уничтожить Осколки. И сейчас этого хочет. И в этом его главная ошибка. Ильдар решил, что если вещь опасна, её нужно убрать из мира. Проще всего. Ни отбора, ни ответственности, ни спорных решений. Ничего нет и никто не виноват.
— Может, он прав.
— Уничтожение — это трусость, Артём Сергеевич, — ответил он. — Это отказ от задачи, оформленный как её решение.
— А раздать сильнейшим — не трусость?
— Это работа. Долгая, неблагодарная и с ошибками. Но это работа, а не бегство.
Я потёр переносицу. Всё это Стёпин мне рассказывал, чтобы заслужить моё доверие. Показать, что он мне не враг.
И многое из сказанного им было правдой.
— Откуда вы вообще знаете, чего хотел Первомастер?
Стёпин улыбнулся.
— Наконец правильный вопрос. Первомастер хотел ровно того же. Жёсткого отбора. В некоторых записях есть описания прямых поединков за право владеть Осколком. Не обязательно до смерти, но бывало и так. И это, замечу, была честная система. Она не ошибалась.
— Удобно, — сказал я. — Человек, которого никто не видел, хотел ровно того же, чего хотите вы.
— Удобно, — согласился Стёпин. — И вы совершенно правы, что не верите на слово. Я бы не поверил. Проверьте, у вашего профессора есть доступ к архивам, у Верещагина и Наследников есть дневники. Да и ваш учёный может раскопать многое.
