Когда шепот зовет бурю (СИ) - Добрый Владислав

Я хмыкнул.

Красиво.

Но потом захлопнул её и бросил в жадносумку. Надо было привязать или вложить в один из мешков, закреплённых у горловины. Теперь её будет очень трудно найти. Пусть. Я слишком хорошо себя знаю. Я слишком любопытен для настоящего рыцаря. А сейчас мне потребуется именно сеньор Итвис во всём его безжалостном великолепии.

Обычная лошадь не железная. Ей, как и человеку, нужен порядок. Часов восемь идти, часов восемь жрать, часов восемь стоять и спать. Если её гнать без этого, она очень быстро превращается из средства передвижения в грустный кусок мяса, которому самому нужно средство передвижения. Но мы шли налегке. Прямо как монголы. У каждого из моих рыцарей, оруженосцев и их пажей была заводная лошадь, а то и не одна. Овёс везли в мешках, привязанных к сёдлам, ели мы сами на ходу, спали урывками, погода стояла сухая, и потому за несколько дней такой скачки мы выжали из дороги невозможное. Похоже, нас не смогли опередить даже посланцы, которых наверняка отправили в Караэн другие люди. Или смогли, но не все. Или приехали и не сумели сразу найти тех, кому следовало испугаться. Это уже не важно.

Мы проскакали через Вириин ночью. И я с удивлением увидел, что городок не просто не умер, а, наоборот, ожил. Стена, которую в прошлый раз я запомнил как жалкий жест отчаяния, была починена и даже наращена. На башнях теплились огни. У ворот маячили люди. За стеной лаяли собаки. Значит, там снова жили. Значит, кого-то уже согнали назад к жизни одним страхом и несколькими хорошими решениями. Приятно. Я даже, странным образом, почувствовал что-то вроде гордости, будто это я лично его спас.

Мимо Горящего Пика мы шли тоже ночью. Тут я специально подгадал. Не хотелось задерживаться. Не хотелось, чтобы меня узнали издалека, начали готовить встречу, бежать вперёд, раздувать слухи, звать людей, умеющих сделать перед нужным человеком нужное выражение лица. Я вообще в тот момент очень не любил людей с нужным выражением лица.

К утру мы были у Караэна.

И первым делом я пошёл не к Фанго, не к Вокуле, не к жене, не в постель, не мыться и не пить. Я пошёл туда, где люди выходят в поле. Потом туда, где люди выходят на работы осушать болото. Потом на крайний рынок у Крестьянских ворот, куда с утра тащат всякую дрянь, чтобы попытаться обменять её на еду. Богатые слетались на меня, как мухи на мёд. Очень вежливо, очень озабоченно, очень почтительно. Я их игнорировал. Я говорил с теми, кто старался держаться подальше. С теми, кто прячет взгляд. Говорил как с зашуганными уличными псами, улыбаясь, протягивая руку и очень нежным голосом. Пока они наконец не понимали, что им не отделаться односложными ответами. И не поднимали взгляд.

И я увидел ярость.

Нет, не совсем ярость.

Отчаяние.

Ярость всё же любит в себе некоторую сытость. Чтобы злиться, человеку надо хотя бы верить, что он ещё что-то может. А тут было хуже. Люди были голодные, злые, в грязи, в тряпках, в каких-то безумных обмотках вместо обуви. У многих не было даже деревянных башмаков, что раньше в Караэне считывалось как бедность. Это же уже была нищета. Они говорили грубо. Не все. Но многие. Настолько грубо, что мне пришлось ещё грубее рыкнуть на своих рыцарей, кинувшихся вперёд с поднятыми руками, уже расцветающими магией.

Ярость вполне способна заглушить страх. В бою. Защищаясь или нападая. Но сказать правду и сказать её грубо, будто бросая в лицо благородному кусок навоза, зная, что ты один, а за его спиной свора закованных в сталь убийц с магией… Нет, это точно отчаяние. Иначе нельзя объяснить, как можно хамить человеку, чья репутация состоит в основном из того, что он убивал людей за неосторожные слова. Или, это только я так думал?

Я в какой-то момент вдруг обнаружил, что вокруг меня толпа.

Сотни.

Оборванцы, подёнщики, люди из предместий, какие-то женщины с пустыми корзинами, подростки с глазами, как у голодных собак, старики, которые уже давно должны были бы сидеть дома, если бы дома у них оставалось хоть что-то. Моя свита загремела доспехами. Рыцари почуяли близкий бой и начали надевать шлемы. Кто-то схватился за меч. Кто-то дёрнул рукой, уже готовя заклинание. Я понял, что ещё секунда, и всё полетит в бездну. Кто-нибудь крикнет, кто-нибудь рванётся, кто-нибудь испугается, и мы по колено войдём в кровь уже здесь, у ворот собственного города.

Тогда я заорал.

Так, что у меня самого внутри головы, под глазом вспыхнула боль.

— Молчать!

Толпа дёрнулась. Даже мои люди замерли.

— Кто скупал зерно? — крикнул я. — Кто поднял цену? Кто не отпускает муку? Кто держит амбары запертыми, пока в предместьях жрут крапиву?

И мне начали отвечать.

Сразу. Перебивая друг друга. Тыча руками. Орали названия складов, имена купцов, прозвища приказчиков, переулки, дворы, зерновые лавки, дома, где ночью разгружали мешки, мосты, на которых брали лишнюю пошлину, мельницы, где вдруг «сломались жернова», а мука почему-то всё равно появлялась у нужных людей.

Я слушал недолго.

Потом начал раздавать приказы.

Ты со своими к амбарам у Южных ворот. Ты к мельницам у канала. Вириинца с ещё одним копьём, чтобы было хотя бы шесть всадников, к купеческому двору, где скупали зерно. Гирен, скачи в Горящий Пик к Адель. Скажи, я велю собрать всех, кто способен носить оружие, и объявить сбор вассалов от моего имени.

И тише, чтобы не слышали: объяви сбор ополчения. Не городского, не семейного, а моего. Любой, кто сможет показать железку, хоть издалека напоминающую оружие, пусть придёт и получает паёк. Это важно. Человек охотнее поднимает оружие за того, кто сначала дал ему хлеб.

К Великим Семьям я послал людей тоже. Не с просьбой. С напоминанием. Что я глава Собрания Великих Семей. И я затеял чистку.

По-караэнски это звучало неуклюже, один из выбранных мной в посланцы рыцарей переспросил:

— Уборку?

— Чистку, — поправил я его.

Забавно. Тонкий нюанс в понимании двух очень похожих слов был и тут. А скоро одно из них ещё и прирастёт значением.

Потом я просто начал вламываться в богатые дворы.

Очень быстро выяснилось, что слухи не врут. Зерно было. Не везде. Не в избытке. Но было. Его придерживали. Ждали ещё роста цен. Ждали паники. Ждали, что бедняк сначала отдаст серебро, потом утварь, потом дочь в служанки, а потом ещё и спасибо скажет, что его не оставили сдыхать прямо у стены.

Я велел ломать запоры.

Это всегда производит хорошее впечатление на толпу.

Особенно если ты при этом не просто разоряешь, а сразу устанавливаешь порядок. Не больше определённого объёма в одни руки. Сначала семьям с детьми. Потом тем, кто выходит на работы. Потом ополченцам. Всё записывать. Всё под охраной. На каждом дворе оставить моих людей. Не грабить, а выдавать. Это скучнее, но полезнее.

К вечеру город уже гудел.

Не как осиное гнездо, с бешеной яростью. А довольно урча, будто сытый кот. Нет, кризис ещё не преодолён. Всё ещё опасно. Всё ещё может рвануть. Но уже не сразу.

Ночью я почти не спал.

Утром выступил в Серебряной Палате.

Там на меня смотрели хуже, чем на врага. Не потому, что ненавидели. И не потому, что боялись. Большинство этих людей имели свою землю, работников, доходы. Большинства никак не коснулся резкий рост цен на зерно и хлеб. Многие планировали подзаработать, продавая зерно, когда станет совсем голодно. И слишком многим я своими действиями рушил неплохой бизнес.

Они встретили меня шумом, грохотом стульев и даже криком.

Рядом со мной уже были представители Алнез и Вирак. Обернувшись к Серебряной Палате, я рявкнул:

— Заткнитесь все! Сейчас я размышляю, стоит ли убивать семьи виновных в том, что Караэн голодает! Мне нужна минута тишины!

Я проорал это, выпуская накопившуюся злость и усталость. И отвернулся. Продолжил обсуждение с представителями Великих Семей, кто и где грабит, то есть наводит порядок, и одновременно давая время Серебряным осмыслить мои слова.

Я боялся, что они кинутся.