Анастасия. Железная княжна (СИ) - Хайд Адель

С Репнинами сложнее получилось, как будто кто-то их предупредил, и князь с сыном сами хоть и не сопротивлялись, но комната, где хранился «хронос», оказалась заминирована.

Никита еле остановил Ивана, который пошёл в туда.

— Стой! — крикнул Никита, подбегая к брату и хватая его за рукав.

Иван в удивлении обернулся:

— Ты что брат, я же понимаю, что там мина, но я закрою, если что.

И Иван продемонстрировал, как в руке начал концентрироваться поток магии. Но Никита, словно наяву увидел снова тело брата, навсегда закованное в хрусталь в Кремлёвской стене, и выдохнул:

— Нет, брат, я сам пойду.

Видимо, что-то увидел Иван в глазах брата и не стал спорить: «Хочет младший сам, пусть сам и идёт.»

Вскоре Никита уже тащил небольшой ящик, похожий на камеру-обскура*, но внутри вместо одной оптической линзы было несколько башен, состоящих из разного размера зеркал.

(*Представляет собой светонепроницаемый ящик с отверстием в одной из стенок и экраном на противоположной стене. Лучи света, проходя сквозь малое отверстие, создают перевёрнутое изображение на экране. Обскура характеризуется бесконечно большой глубиной резко изображаемого пространства.)

В гостиной дома Репниных сидели глава рода Репниных и сын Пётр. Судя по взглядам, которыми они проводили Никиту, внёсшего «хронос» не все из этих двоих знали, что это такое.

Получается, что сам Репнин Григорий Николаевич, глава рода знал, а вот сын Пётр скорее всего видел «хронос» впервые.

Гвардейцы продолжали обыскивать дом, и планировалось, что как только закончат, так и полетят в Острогард.

— Что вы собираетесь с ним делать? — вдруг спросил Репнин, глядя на Никиту Урусова.

Никита усмехнулся, а Иван спросил:

— Вас, Григорий Николаевич, больше волнует прибор или ваша судьба?

— Я знаю, что меня ждёт смерть, — сказал Репнин, — вряд ли император меня помилует, но вы должны сохранить этот прибор, он бесценен.

— Почему он бесценен? — усмехнулся Иван

Никита подумал, что у Репнина помутилось в мозгу, когда он вдруг сказал:

— Ну хотя бы потому, что он поможет всё изменить, всё исправить.

Пётр Репнин, до этого в изумлении смотревший то на прибор, то на отца, вдруг горько сказал:

— Значит исправить.

Репнин старший повернулся, посмотрел на сына:

— Да, Петя, исправить, потому что не может в княжеском роду родиться неполноценный ребёнок.

—И сколько раз ты…, — здесь голос Петра прервался, — исправлял?

—Сколько надо, теперь то всё в порядке, — оборвал разговор Репнин-старший.

Вскоре вылетели в Кремль.

Всех подозреваемых в этом грандиозном преступлении взяли меньше, чем за пару часов, и теперь всех ждал допрос, впереди была долгая ночь.

Каждого из участников император допрашивал сам. В этой реальности император Николай был гораздо жёстче, и его явно не пугал тот дискомфорт, который всегда сопровождал подобные допросы.

Но после того, как он допросил Вяземского и вышел из допросной, плечи у него были поникшие, и Никите даже показалось, то император поседел, хотя это могла была быть и игра света.

— Он попросил вас зайти к нему, Никита Алексеевич, — произнёс император.

Никита сразу понял зачем, и, переглянувшись с братом пошёл в допросную.

Увидев Никиту, Вяземский оживился и сразу обозначил, что именно он причастен к перемещению Никиты:

— Ну здравствуйте, Никита Алексеевич, как вам у нас?

— Плохо, — несколько резко ответил Никита, еле справляясь с желание придушить мерзкого старика, который возомнил себя богом.

— Отчего же? — искренне удивился Вяземский, — разве вам здесь не нравится?

— Зачем вы меня звали? — теряя терпение спросил Никита, — не имею желания с вами обсуждать мои ощущения.

Вяземский помрачнел, как будто бы он ожидал совсем другой реакции.

— Ладно, Никита Алексеевич, я хотел вас попросить не уничтожать «хронос».

— И с чего бы это я вдруг это сделаю? — Никита смотрел на старика даже с каким-то сожалением.

— Неужели вы не хотите, чтобы ваш брат жил и в той, в вашей реальности? Или чтобы здесь ваши родители никогда не попали в ту аварию, которая унесла их жизни? — вдруг произнёс Вяземский, и Никите захотелось придушить его с особой жестокостью, чтобы не просто так, а чтобы помучился.

В глазах Никиты мелькнул огонь, и Вяземский отчего подумал, что «зацепил» его, что он готов согласиться. Потому что следующее, что он произнёс, было:

— Ну вот и отлично, а я вам подскажу, как надо развернуть зеркала, чтобы всё стало, как вам надо.

— Александр Александрович, я обычно не бью женщин стариков и детей, но ещё слово и вы будете первым, — угрожающе произнёс Никита.

Вяземский наконец-то понял, что Урусов не собирается менять своих планов, и начал угрожать:

— Если вы уничтожите прибор, то все реальности исчезнут, и там вы не вернёте своего брата, и здесь его не будет, — практически заверещал он.

Никита развернулся и вышел из допросной, а вслед ему неслись «страшные пророчества» выжившего из ума старика.

В коридоре перед допросной Никиту ждал Иван.

— Мы можем пройти туда, где прибор? — спросил Никита, решивший не ждать, когда кто-то снова сойдёт с ума от открывшихся вдруг «перспектив», как по всей видимости случилось с Репниным, и уничтожить прибор прямо сейчас.

Иван ответил, что император распорядился пока закрыть прибор в артефактном хранилище, чтобы разобраться в его нужности потом.

Никита еле-еле сдержал стон, который вырвался из его груди, потому что он вдруг понял, что здесь ни у кого, кроме него, не поднимется рука уничтожить «хронос». Снова прав Василий Григорьевич Голицын, тысячу раз прав.

— Ты чего, брат, — Иван встревоженно посмотрел на Никиту

— Иван, ты мне веришь? — спросил Никита

Иван усмехнулся: — А кому ещё верить, как не родному брату

— Тогда проводи меня туда, где лежит прибор и не мешай, дай мне выполнить то, зачем боги привели меня сюда, — Никита говорил так, как будто бы сомневался, что Иван сможет.

Но брат не подвёл.

И уже скоро они стояли перед высокими, резными, с изображением языческих духов дверями.

«Двери-артефакты,» — подумал Никита

— Это двери-артефакты, — словно прочитав его мысли, сказал Иван, — как только зайдёшь внутрь, у тебя будет ровно сорок секунд, потом сюда сбежится вся охрана Кремля.

Иван помолчал:

— Но я смогу их сдерживать ещё столько же.

— Нет, Иван, — покачал головой Никита, — ты не должен.

Но Иван улыбнулся, и Никита понял, что брат не отступит.

— Я постараюсь уложиться в тридцать секунд, — сказа Никита.

Иван широко улыбнулся:

—Вот это дело!

— Прощай, брат! — Никита крепко обнял Ивана, понимая, что это их последняя встреча.

И вдруг Иван прошептал:

— Ты, это, отцу с матерью передай привет.

И Никита толкнул двери.

Глава 49

Никита Урусов

Никита застыл перед прибором. Сердце билось ровно, отстукивая секунды. Откуда-то он точно знал, задержись он и всё. Никто потом не даст ему даже приблизиться к прибору.

Клясться будут, божиться, что спрячут прибор в «хрустальную гору, под золотые цепи», но потом придёт кто-нибудь, и всё начнётся сначала. Такова человеческая натура, и неважно — альты или бахи. Единственная разница в том, что бахи не смогут настроить прибор без магии альтов. Но, судя по тому, как они развивают технологии, дело за малым. Скоро и они смогут. И именно поэтому хронос должен быть уничтожен.

Никите очень хотелось вернуться домой. Он пожалел, что не хватило времени узнать у старика Вяземского, как настраивать зеркала. Он позволил себе ещё десять секунд взглянуть на панель, что-то показалось знакомым. На поверхности хроноса были цифры. Никита, не зная, правильно ли делает, поставил ту дату, которая, как ему казалось, была ключевой.

Сердце стучало всё быстрее, каждый удар уже не секунда, а полсекунды. Он физически почувствовал, как адреналин выплеснулся в кровь, слух обострился, и он словно наяву услышал, как по коридорам дворца бегут гвардейцы императора.