Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

В голосе её была забота, и забота эта была даже, пожалуй, искренней, что делало её ещё более невыносимой. Графиня Уэстморленд не желала мне зла, она желала мне блага, но блага в своём понимании, то есть скромного, незаметного существования под её высоким покровительством, а не триумфальных появлений под руку с королевскими отпрысками, которые, с точки зрения графини, были ненамного приличнее цирковых медведей.

— Благодарю за заботу, графиня, — ответила я, и ответ мой был отмерен с точностью аптекарских весов: достаточно почтительный, чтобы не обидеть, и достаточно твёрдый, чтобы не казаться виноватой. — Герцог Кларенс любезно предложил мне руку у входа, и отказать Его Королевскому Высочеству было бы неучтиво.

Графиня помолчала секунду, и я видела, как за её лорнетом, за этими умными глазами, работает ум, перебирающий варианты, как перебирают карты в колоде. Потом она слегка наклонила голову, признавая довод, и произнесла совсем другим тоном, вполголоса, так, чтобы слышала только я:

— Идёмте. Вам нужно поздороваться с нужными людьми и держаться подальше от ненужных.

Она взяла меня под руку и подвела меня к группе дам, стоявших у высокого окна, за которым чернела ночь, и здесь, в полукруге шёлковых юбок и веерных обмахиваний, начался тот род светского общения, который я про себя называла «показательной поркой»: на тебя смотрят, тебе улыбаются, а ты улыбаешься в ответ и стараешься угадать, которая из этих улыбок скрывает нож.

Леди Мельбурн оказалась женщиной того неопределимого возраста, который приходит к великим игрокам вместе с усталостью от вечных побед. У неё было умное, сосредоточенное лицо, на котором морщины расположились так, словно каждая из них была заработана отдельной, успешно завершённой интригой. Она пожала мне руку крепко, почти по-мужски — жест, который в этом зале стоил больше, чем десяток пышных реверансов, — и произнесла:

— Я слышала о вашем предприятии, леди Сандерс. Мистер Бейтс говорил о вас с большим уважением. Продолжайте в том же духе.

Коротко, без украшений, без приторных «дорогая» и «какая прелесть». Слова человека, который ценит время больше, чем этикет.

— Благодарю, леди Мельбурн, — ответила я, и что-то в её взгляде напомнило мне графиню Уэстморленд, с той разницей, что графиня оценивала с высоты родословной, а леди Мельбурн оценивала с высоты опыта, и второе было куда опаснее.

Герцогиня Девонширская стояла рядом, я узнала её по описаниям леди Уилкс: высокая, всё ещё красивая, хотя годы и болезни наложили на это когда-то ослепительное лицо печать, которую не скрыли бы никакие белила. Она держала веер чуть выше обычного, словно защищая глаза от слишком яркого света свечей, и улыбнулась мне рассеянно. Сказала что-то о погоде и о флоте, и в улыбке её была та мягкая, обволакивающая доброжелательность, которая могла означать всё что угодно, и ни к чему не обязывала.

Графиня представила меня ещё нескольким дамам: леди Каупер, миссис Фокс и леди Бессборо. От каждого нового имени карта лондонского общества в моей голове обрастала новыми пометками, связями и вопросительными знаками.

— … нет, вы только подумайте, какая неблагодарность, — неожиданно громко воскликнул визгливый голос, невольно заставив обернуться, — я увидела леди Олдридж. Описание леди Уилкс про рождественского фазана оказалось не преувеличением, а, пожалуй, преуменьшением: высокая рыжеватая женщина с физиономией, выражавшей непоколебимую уверенность в собственной правоте, и причёской, в которой действительно торчало огромное количество перьев. При ней, как и было предсказано, держались две дамы помельче: миссис Палмер, востроносая, в лиловом, и мисс Хоув, полная блондинка с выражением сладкого изумления на лице, которое, подозреваю, не менялось ни при каких обстоятельствах.

Леди Олдридж стояла в центре небольшого кружка и вещала, не понижая голоса, с демонстративной громкостью, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают, и не заботящихся о том, кто ещё их слышит.

— Благородный лорд даёт своё имя, своё положение, выводит в свет, а в ответ… — разносился её голос над головами, — вместо того чтобы быть благодарной до конца своих дней, эта особа наносит удар по всему роду, оскорбляет семью, позорит честное имя на весь Лондон, и при этом имеет дерзость являться в приличное общество!

Она не называла имён. Разумеется, не называла. Это было бы слишком просто и слишком уязвимо для ответного удара. Она говорила «некая дама» и «благородный лорд», и каждый в зале прекрасно понимал, о ком идёт речь.

Миссис Палмер энергично кивала, тряся лиловыми перьями, а мисс Хоув ахала и прижимала ладонь к груди с выражением оскорблённой добродетели, которое было бы уместнее на лице монахини, застигнутой в кабаке.

Я замерла, графиня Уэстморленд тоже на мгновение застыла, и лишь её рука на моём локте чуть сжалась, безмолвное предостережение: не вздумай.

Но прежде чем я успела решить, вздумаю или нет, откуда-то сбоку, из толпы, вынырнула леди Уилкс, и по тому, как она двигалась, по этой лёгкой, почти танцевальной походке, я поняла, что сейчас произойдёт нечто, ради чего стоило прийти на этот бал.

— Леди Олдридж! — пропела леди Уилкс, подплывая к кружку с видом человека, встретившего давнюю приятельницу после долгой разлуки. — Какая радость! Какие перья! Я узнала вас через весь зал, дорогая, и первой моей мыслью было: какой необыкновенный головной убор! Я потом непременно узнаю имя вашего шляпника, обещайте, что скажете! — Она повернулась к залу, и голос её, ничуть не тише голоса Олдридж, но несравненно изящнее, понёсся над головами: — Ах, леди Олдридж только что рассказывала удивительную историю о неблагодарности! Я обожаю такие истории, в них всегда обнаруживается, что тот, кого считали благодетелем, на поверку оказывается… ну, вы понимаете. — Она понизила голос до доверительного полушёпота, который, впрочем, слышала вся западная половина зала. — Так часто бывает, правда? Самые громкие проповедники верности, это, как правило, те, кому есть что скрывать. Мой покойный дядюшка, каноник Солсберийского собора, всегда говорил: «Грешник, читающий проповедь, грешит дважды».

Леди Олдридж побагровела, миссис Палмер перестала кивать, а мисс Хоув открыла рот и забыла закрыть.

Леди Уилкс же, не дав никому опомниться, подхватила меня под свободный локоть, так что я оказалась меж двух дам, и изящно, не торопясь, повела прочь от кружка, попутно кивая знакомым с видом женщины, совершающей послеобеденный променад, а не тактическое отступление.

Графиня Уэстморленд, не отпускавшая мой правый локоть, молчала, но по тому, как подрагивали уголки её губ, я заключила, что выступление леди Уилкс, при всей его вопиющей неделикатности, доставило ей удовольствие, в котором она ни за что бы ни призналась.

Когда мы оказались в сравнительном затишье, у колонны между бальным и карточным залами, леди Уилкс, наконец, отпустила мой локоть и повернулась ко мне с выражением, в котором азарт мешался с тревогой.

— Во-первых, дорогая, вы пахнете гарью, — заявила леди Уилкс без обиняков. — Что случилось?

— Пожар на пивоварне. Ворота подожгли дёгтем.

— Подожгли, — потрясённо повторила леди Уилкс, но через мгновение её лицо снова стало жёстким и сосредоточенным. — Что ж, об этом потом. Послушайте меня внимательно, потому что времени мало. Колин здесь. Я видела его за карточным столом с полчаса назад.

Она поймала мой недоуменный взгляд и быстро добавила:

— Не смотрите на меня так, Сара Джерси не совсем лишилась ума, чтобы рассылать приглашения человеку с такой репутацией. В её списках его нет и быть не могло, это был бы вопиющий моветон. Но он пришёл «в кармане» у лорда Ярмута, этого рыжего дьявола. А Ярмуту Сара отказать не посмеет, он слишком близок к принцу-регенту. Ярмут — игрок, кутила и человек, от которого приличные люди держатся на расстоянии вытянутой руки, а неприличные — на расстоянии вытянутой шпаги. Если ваш муж связался с ним, он потянет вас за собой в такую яму, из которой не вытащит и сам король.