Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

Он посмотрел на Харальда, который вслушивался в их перепалку. Спорили они на своём языке, но конунг понимал почти каждое слово. Жена, княжна Яромира Ярославна, научила.

— Много ли времени нужно, чтобы отдохнули твои люди?

— Им хватит дня. Но вам, чтобы собраться в дорогу, понадобится больше.

Увидев, что Крутояр вновь вскинулся возражать, Харальд коротко мотнул головой.

— Ты не можешь сорваться с места по первому желанию, сын конунга. И нельзя вести за собой отряд, не дав им подготовиться. Чтобы потом не глядеть в глаза их жёнам… и не рассказывать, как они пали.

Ещё мгновение княжич пылал праведным возмущением, но потом осёкся. И вздохнул.

— Ты прав, конунг, — признал он глухо. — Но медлить нельзя.

— Мчаться сломя голову — тоже. Как бы тебе ни хотелось.

Нам том и порешили. Не глядя на княжича, Стемид пообещал нынче же отправить гонцов и приказать войску разделиться на две части и готовиться.

— Станимира бы прежде допросить, — поморщился наместник, словно от зубной боли. — Сквора рядом с ним поставить, чтобы тот рассказал, как всё было. Может, выйдет сотника прищучить. Как бы его отбивать не пришли... Да и Вячко рядом с ним оставлять не следует... Может, с собой увезём.

Крутояр повёл плечами и не стал влезать в размышления Стемида. Не он Станимиру жизнь сохранил да не он в Новом граде наместником сидел. Не ему и решать.

— Как скажешь, воевода, — сказал он, и в ответ донёсся смешок.

— Уж сколько дней согласия от тебя не слыхал, — Стемид махнул рукой.

Княжич придержал язык, переглянулся с конунгом Харальдом и толкнул дверь. Оставалось ему нынче ещё одно важное дело: навестить Вячко.

_______________________________

* Рёрик = Рюрик

* Конунг Ярислейв = князь Ярослав

* Альдейгьюборге = Ладога

* Вежа — отдельно стоящая наблюдательная башня на Руси IX–XIII вв.

* Хирдманы — дружинники у норманнов

Харальд

Травница V

Прежде Мстислава думала, что истерзанное сердце уже не может болеть.

Сколько всего уже было... Сотворённое Станимиром зло. Страшная ночь, когда убили отца и мать. Побег из Нового града, который звоном мечей смеялся ей в спину. Проведённые в страхе зимы: вдруг отыщут, признают, вернут... Смерть деда Радима.

Глупая.

Ещё как может.

Наместник Стемид воспретил ей идти на площадь вместе со всеми. Ещё и глядел так воинственно, ждал, верно, что она воспротивится.

Он тоже был глуп, как и все мужчины.

Никакая сила не заставила бы Мстиславу пойти на площадь. Ни за что в жизни не стала бы глядеть, как Станимир будет убивать Вечеслава. Не потому, что она не верила в силу и доблесть ладожского кметя. Нет, это как раз она и сама не единожды видела. Но потому, что знала гнилое нутро бывшего жениха. Его лихую, чёрную силу.

Всё, к чему он прикасался, умирало.

Как однажды случилось с ней.

Ей нельзя было ошибаться, но она ошиблась. Ей нельзя было слушать, но она послушалась. И слишком поздно осознала, что котёнка, которым Станимир её, дуру, заманил в терем, и на свете-то не было.

Вместо котёнка в тот вечер она получила позор на всю оставшуюся жизнь. Тогда Мстислава свято верила, что быть ей недолгой, но Боги рассудили иначе.

Вздрогнув, она неловко поднялась с колен и покачнулась, едва не свалившись в чёрную ледяную воду.

— Мстиша! — взволнованно выкрикнул Лютобор, но она устояла на ногах и попятилась.

Эту лазейку к реке показал ей брат. Когда терем почти опустел — все ушли на Божий суд — они вдвоём выскользнули наружу и по пологому, покрытому инеем склону спустились к воде.

Мстислава отдала Светлой Макоши всё, что у неё было. Пожалела лишь лунницу, доставшуюся от матери. Она сбросила жертвоприношение в реку, и тёмные воды поглотили все с глухим звуком, сомкнувшись над свёртком и утянув его на дно.

Оставшаяся на коленях Мстислава принялась молиться, чтобы великая богиня отвела от Вечеслава беду. Она не сможет жить, если через неё умрёт кто-то ещё.

— Да надел он твою рубаху, надел, — Лютобор неловко утешал её. — Нынче ходит, как в темечко поцелованный, сияет пуще золота.

— Дурак, — беззлобно ругала брата Мстислава. — Погоди, подрастёшь... на своей шкуре испытаешь.

Руки у неё давно замёрзли, как и коленки — не спасала даже плотная понёва. Зато холодный, хлёсткий ветер вернул румянец на запавшие щёки, сгладил глубокие чёрные тени, что залегли под строгими, серыми глазами. Она искусала все губы, тревожась.

— Мстиша! Едут! Везут Вечеслава! — выкрикнул Лютобор с верхушки холма.

— Как везут? — ахнула Мстислава, и сердце у неё вновь оборвалось.

Путаясь в подоле понёвы, она принялась выбираться. Ноги скользили по прибитой морозцем траве, замёрзшие руки не слушались, и несколько раз она едва не скатилась, с трудом устояв. К Лютобору вылезла запыхавшаяся, растрёпанная, с бешено колотящимся сердцем. В протянутую братом руку вцепилась так, что не сразу смогла разжать сведённые судорогой пальцы.

— Где они?! — воскликнула, беспокойно оглядываясь.

— Проехали уже... — раздосадованно отозвался Лютобор.

Сверкнув разгневанным взглядом, Мстислава бросилась бежать наискосок к терему. В голове билось лишь одно слово: везут, везут.

Не он сам едет!

Везут...

Растрёпанной птицей она влетела в ворота сразу после всадников. И, прижавшись лопатками к бревенчатому частоколу, безвольно осела на землю, когда увидела, как Вечеслав неловко, грузно, тяжело сполз с лошади.

Но на подворье ступил сам. Сделал шаг, другой и покачнулся, но его тотчас подхватили под локти кмети и довели до крыльца.

— Ты чего ревёшь, Мстиша? — спросил Лют, согнувшись в три погибели — насилу угнался за сестрой. — Живой же!

Всхлипнув, она отвесила брату слабый подзатыльник.

— Вот именно, что живой! А ты как сказал? Везут! — вскинулась Мстислава.

Так ничего не уразумев, Лют счёл за лучшее промолчать. Потому как уж шибко разгневанной выглядела сестрица, хотя и размазывала по щекам слезы.

— Голова твоя дурная, — прибавила она напоследок и бросилась к терему.

Лютобор оторопело почесал затылок. Отца он помнил плохо, но помнил точно, что тот с их матерью спорить тоже не смел.

— Крапива-девка, как есть — крапива жгучая, — вздохнул. — Как замуж выдавать, — позабыв на мгновение про Станимира.

А, опомнившись, припустил вслед за сестрой.

В тереме уже вновь было суетно. Кмети, которые привезли Вечеслава, что-то негромко говорили Рогнеде Некрасовне, и у неё на лице с каждым словом всё глубже прорезала высокий лоб тонкая морщина. Холопы да чернавки носились с кадушками воды, кто-то кричал, что отправил за вторым лекарем, а одного уже проводил к десятнику.

Безошибочно найдя клеть, Мстислава застыла перед полуоткрытой дверью, не решаясь толкнуть. Сердце билось где-то в горле, и она дышала через раз, не в силах протолкнуть поднявшийся из самого нутра тяжёлый комок. Когда мимо пронеслась, расплёскивая воду, теремная девка, в распахнувшуюся дверь она увидела, что Вечеслав сидел на лавке, тяжело привалившись к стене. Был он весь изранен и покрыт кровью. Над ним уже хлопотал лекарь, который ходил за дружиной наместника, ему подсоблял отрок-подмастерье. Он как раз распарывал набрякшие от крови портки.

Взгляд Мстиславы метнулся к лицу Вячко. Глаза у того были закрыты, губы — поджаты, а по щекам бродили чёрные тени от зажжённых лучин. Он хмурил лоб и глухо выдыхал, всякий раз, как его касались чужие руки. А в своей, лежавшей на лавке, держал рубашку с густо положенным узором.

Тревожно сжавшись, вновь быстро забилось сердце Мстислава, пока она, словно приворожённая, смотрела на кулак и на пальцы, сминавшие светлую, почти незапачканную ткань...