Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

«Моя мать служила в твоем культе, а мой отец его разрушил».

Раньше я не реагировала на это имя так — смесью стыда, страха и благодарности. В этот раз же попыталась ухватить ощущение за хвост. И в разуме неохотно заворочалось что-то смутное: кажется, кто-то стоял на коленях, а вокруг в едином ритме дышала толпа… а потом меня поглотило что-то мрачное. Отчаяние и пустота. Темнота, дальше которой я ничего разглядеть не могла. Постепенно образ пришлось отпустить.

Да. После борьбы с Алри я вспоминала жизнь Теа.

Не знаю, почему я ничего не сказала, только посмотрела на Сина. Интересно, он читал мои мысли сейчас?

— Читал, — спокойно подтвердил Син, и это как всегда отозвалось во мне глухим, больше похожим на апатию отчаянием. Конечно, он не оставлял мне ни кусочка пространства, как и обычно. — Амаран, оставь нас, пожалуйста.

«Пожалуйста». Должно быть, Син уважал этого Амарана — и от этого мурашки ползли по шее.

Амаран пожал плечами и, не прощаясь, легким шагом последовал через весь зал, пересекая полосы света одну за одной. Дверь за ним закрылась с низким, тягучим скрипом, солнечные полосы будто стали длиннее и острее, а пространство сжалось — мы с Сином остались одни.

Опять одни.

Я знала, что будет дальше. Син понял, что я наконец вспоминаю, и теперь вновь проникнет в мой разум, сковывая его холодом, разглядывая под морским увеличительным стеклом каждый уголок души. Ведь ему были нужны мои воспоминания, чего он никогда и не скрывал.

И вдруг так мерзко стало! Вот он — получил, что хотел. Теперь его цель — победить с’ааров — казалась даже благородной, и все равно: меня в ней совсем не существовало. Еще хуже: это — норма. Норма, которую мы пронесем через все те века, что будем связаны.

«Как же надоело быть бессловесной куклой, — подумала я устало. — Но разве мне хоть раз удавалось его переубедить? Всегда так — нутром наружу, мыслями, воспоминаниями. Ничего, что принадлежало бы мне. Самое смешное, что за такое внимание я, когда была Теа, половину жизни отдала бы, наверно».

Я со вздохом повернулась, заранее зажмуриваясь, выравнивая дыхание и пытаясь расслабиться, чтобы хотя бы не было так больно.

Ничего не происходило.

В конце концов я открыла глаза. Син глядел на меня тяжело, и во взгляде его пряталась какая-то тень, отголосок чего-то невысказанного. Он не усмехался и не был раздражен — вместо того выглядел тоже уставшим, словно подхватил мою волну, и она задела или даже частично опустошила его.

— Это больно? — неожиданно спросил он.

— Чтение воспоминаний — не очень, — ответила я почему-то, хотя более мучительной процедуры, исключая откровенные пытки, и не помнила.

— Зачем ты лжешь? — напряженно уточнил Син, делая шаг ко мне.

Сердце тут же ухнуло в пятки.

— Не знаю, — попыталась увильнуть я, но потом увидела в глубине его глаз неожиданную боль и добавила: — Я так устала, Син. Я устала с тобой спорить, сталкиваться, ломаться об тебя. И еще… Я же понимаю, что ты все равно прочтешь, как прочитал в лазарете. Что поменяет, если я признаюсь, что больно? Только буду знать наверняка: ты делаешь это, представляя, каково мне. Вспомни Теа и пожалей меня: в конце концов, у меня ее эго, — попыталась неловко отшутиться я, но увидела выражение его лица и осеклась.

Далекой волной до меня вновь докатилось какое-то смутное сожаление, смешанное с бешеным, почти неконтролируемым желанием обнять. Я протяжно выдохнула, с трудом перенося силу ощущения, не понимая, как ему удается оставаться таким внешне спокойным, но чтобы не броситься навстречу, пришлось стиснуть кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Син заметил, как часто я задышала, как подалась к нему — и почти сразу отсек от меня всплеск собственных чувств — так резко, что меня почти ударило пустотой. А затем подошел ближе, еще ближе, так что между нами совсем не осталось пространства. Взял меня за плечи почти аккуратно, поймал взгляд.

— Прекрати издеваться над собой, — твердо сказал Син. — Эти шутки не смешны. И я не собираюсь причинять тебе боль.

— Не будешь читать воспоминания? — не поверила я. И добавила с сомнением: — Разве в них не может крыться что-то важное?

— А разве ты мне не расскажешь, если в них кроется что-то важное? — в тон мне ответил Син.

— Расскажу, — честно ответила я. — Мы же на одной стороне.

Дикое ощущение! Эр-лливи стала такой широкой, что если бы меня попросили определить ее границы, я бы сказала, что она покрывает меня целиком. Связь звенела ровным золотом, густым, как мед на свету. Пустота в ней казалась безумием.

И мне невероятно хотелось вновь ощутить хотя бы отголоски.

Не знаю, что мной руководило. Может, я совсем сошла с ума. Но я просто поддалась импульсу — словно бросилась в ледяное озеро! — и крепко обняла Сина.

И внезапно через грохот крови в ушах услышала, как громко стучит и его сердце. А еще миг спустя ладонь Сина легла мне на затылок, прижимая к себе, и он обнял меня второй рукой так крепко, что стало почти нечем дышать, а сам прижался губами к моим волосам, не целуя, так, будто одно лишь объятие не казалось ему достаточным.

Он ничего не говорил — и я тоже молчала.

Только бешеный пульс стал общим.

— Я приглушил чтение эмоций, а не связь, — вдруг сказал он мне в волосы, прижимая еще крепче. — Тебя не должно было потянуть сильнее.

— Я не поэтому, — проговорила я. — Спасибо, что не хочешь причинять мне боль. Я знаю, раньше тебе было все равно. И знаю, что завишу от тебя и все равно не смогла бы возразить или спрятаться. И что обычно ты ставишь эффективность выше ситуативного благополучия. Так что я ценю.

— Ты ценишь, — медленно повторил Син. — Как много это говорит обо мне, — добавил он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть мне в лицо. Но я спрятала его у него на груди, и в этот раз его приказ звучал очень мягко, почти как просьба: — Посмотри на меня.

И все равно я не смогла бы ослушаться, так что подняла голову, вновь отстраненно поражаясь его холодной мраморной красоте. Невероятное лицо. Самое красивое, что я когда-либо видела! Глаза Сина блестели. Мне казалось, что он вот-вот поцелует меня, и я так ярко представляла, как эта жесткая линия губ неумолимо касается моих, что в животе словно искрило.

Но он не целовал — и так было даже лучше.

Так странно! Я ведь хотела близости с ним, как и раньше. Вот только впервые это было не главным, а лишь отражением чего-то большего.

Неожиданная мысль пришла мне в голову: а может, это стало не главным для него? Может, даже сквозь все заслоны я чувствую основу происходящего с ним? А если так, то на него тоже влияет мое состояние? Каково ему было рядом с моими страхом и ненавистью?

Син грустно усмехнулся:

— Я намного сильнее тебя, лисичка. И способен отделить твои чувства от своих. Мне было безразлично твое состояние, ты права. Сейчас это не так. Я словно впервые тебя вижу.

Его дыхание опаляло мои губы. Во рту пересохло. Никакие слова не шли на язык, и в мыслях было пусто. Впервые видит…

— Почему ты не ненавидишь меня? — спросил он еще несколько невыносимо длинных мгновений спустя. — Ты имеешь на это право.

Тут я все же опустила взгляд: почувствовала, как к глазам подступают слезы. Я знала, о чем Син: раньше он ждал от меня благодарности за то, что сохранил жизнь.

Я ответила не сразу. В горле словно колючий ком застрял, слова не складывались. Но наконец я сказала куда-то ему в грудь:

— Давай честно, ты же прав: я была совершенно жалкой. Если бы судьба привязала меня к обезьяне…

— Прекрати, — остановил он меня. — Раз ты считаешь ее частью себя, даже о той Теа не говори так.

— Хорошо, — не стала спорить я. — Я имела в виду, что сложно ненавидеть того, кого понимаешь.

— Не стоит понимать меня.

— Почему? — удивленно вскинулась я.

— Эта система ценностей выжигает тебя, светлая лисичка, — тихо сказал Син, гладя меня по щеке.

Его аромат наполнял меня целиком. Ничего не существовало, кроме него.