Таверна на прокачку 8 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович

— Фёдор, — выдохнул он едва слышно. — Батюшки. Фёдор… Вернулся-таки.

Он упал передо мной на колени, прямо в снег.

— Прости нас, Фёдор. Светлым Солнцем молю, прости. Виноваты мы перед тобой. Не уберегли мы жёнушку твою, Надежду. И сына твоего не уберегли. — Он всхлипывал, цепляясь за полу моей куртки. — Инквизитор приехал, из Культа. Сказал, одержимая она, бесом порченая. А мы что? Мы люди тёмные, маленькие. Как против Солнца пойдёшь? Мы и не пошли. Стояли и смотрели. Прости, Фёдор, за всё прости…

До меня наконец дошло.

Да они же приняли меня за отца.

Мне рассказывали, и не раз, что я вылитый Фёдор. Та же стать, тот же разворот плеч. А главное, глаза.

И старик, глядя в них, увидел вернувшегося по их души Фёдора, который пришёл спросить за всё.

— Встаньте, — сказал я. — Вы обознались. Я не Фёдор.

Староста поднял на меня мокрое, непонимающее лицо.

— Я его сын, — сказал я. — Я Макс.

По толпе, что уже собралась за его спиной, прошелестел не то вздох, не то стон. Кто-то ахнул. Тот самый Макс, которого они сами мысленно схоронили и о котором старались лишний раз не вспоминать. Вернулся живой, взрослый, и до того похожий на отца, что у них отнялись языки.

Я смотрел на этих людей.

Вот они, все передо мной. Те, кто стоял и смотрел, как горит моя мать. Кто не подал ей куска, пока она, помешавшись от горя, бродила по их деревне и звала умершего мужа. Кто после того, как сожгли её, принялся за мальчишку, посмевшего кинуться в пламя, и хотели забить камнями.

Я ждал, что во мне поднимется та давняя, чёрная волна. Я даже хотел, чтобы она поднялась. Было что высказать этим людям.

Но злости не было. Она ведь была не моя. а принадлежала тому мальчишке, которого держали за руки двое крепких мужиков, не пуская к матери. А того мальчишку я уже отпустил. Вместе с ним ушла и его боль, и его ненависть. Мне они в наследство не достались.

А эти… Ну что с них взять?

Тёмные, забитые, насмерть перепуганные люди с края света. Против инквизитора Культа Солнца они и правда были никем. Мать мою погубили, может, и не со зла, а со страха, чтоб она, безумная, избу не спалила. А трусость… так трусость не преступление. За трусость судьба сама взыщет, без моей помощи.

Я махнул рукой.

— Поднимайтесь. Не держу я на вас зла.

И понял, что не вру.

Владислав, который всё это время помалкивал, что было на него совсем не похоже, подъехал ближе, когда мы двинулись дальше по деревне.

— Слышь, Макс, — сказал он вполголоса, оглядывая убогие дворы хозяйским, прикидывающим взглядом. — Ты ж у нас задумал в каждой деревне по таверне, сеть, точки, вот это всё. Тут-то будешь ставить?

Я поглядел по сторонам. На серые избы, на тощий скот, на бедных, пришибленных людей, которым едва хватало на прокорм.

— Нет, — сказал я. — Здесь не буду.

— Чего так? — Владислав даже удивился. — Место тихое, на отшибе, конкурентов никаких.

— Просто не хочу, — негромко сказал я.

И Владислав больше не спрашивал.

В Заречье мы лишь переночевали. А на утро, перед самым отъездом я отошёл один, без Веры, без охраны, на дальний конец деревни. Туда, где меж старых яблонь, под снегом, угадывался заросший бурьяном пустырь. Когда-то здесь стоял большой, ладный дом, который мой отец, мастер на все руки, срубил на зависть всей округе. Здесь жила семья. Здесь по полу бегал смеющийся мальчишка, а красивая женщина гладила его по голове и рассказывала про каждый принесённый с луга цветок.

Теперь тут был только снег да чёрные, обугленные, давно остывшие венцы в основании, которые уже наполовину утянула в себя земля.

Я постоял немного.

Это было не моё прошлое, но в сердце защемило, а к горлу подступил комок.

— Вот здесь всё и началось. Отсюда покатилась вся эта история, что привела меня через боль, через огонь, через чужую смерть к таверне у лесного озера, к полному залу, к людям, которые меня ждут.

А здесь меня больше ничего не держало.

Ника высунулась из-за ворота, фыркнула мне в ухо и завозилась, устраиваясь поудобнее.

Я повернулся и пошёл к обозу, где меня дожидались Вера с медвежонком на руках, нетерпеливый Владислав и дорога на Белогорье.

Я простился с этим местом от лица Макса и ушёл, чтобы больше никогда сюда не вернуться.

Глава 23

Белогорье

Белогорье я учуял раньше, чем увидел.

Сначала из-за перевала потянуло дымом множества печей, потом донёсся тот особый гул, какой стоит только над большим городом. А потом дорога вильнула и лес расступился.

Перед нами в долине раскинулся белокаменный город, видимо, потому что из местного известняка. Причём, ни одного тёмного пятна я не увидел. Крыши были припорошены снегом, стены были и так белые. разве что дороги, как карандашные линии, расчерчивали белоснежное великолепие.

Город внушал уважение. Нечто похожее я видел в своём мире в Пскове. Правда, там не так много осталось построек тех времён.

Город начинался с толстых каменных стен, высотой метров в десять. В стене зачастили башни с островерхими крышами.

Вера подобралась, выпрямилась в седле.

— Выглядит, как столица, — сказала она.

Владислав лишь усмехнулся.

Я же глядел во все глаза.

Я такого совсем не ожидал. Думал, встречу здесь деревянные постройки из брёвен, терема, а тут целый кремль.

— Вон там, за торговой площадью, дом отца, — тихо сказала Вера, и голос у неё чуть подрагивал. — В голове всё мутно, но я, кажется, его узнаю. Вот ведь. Чужая память, а щемит, как своя.

А потом мы въехали в ворота, и очарование малость подвяло. Потому что красота красотой, а средневековье никуда не делось. По узким улочкам люди и телеги месили грязь. Зажиточные горожане перескакивали лужи по хлипким мосткам.

Я поморщился и мысленно сделал зарубку. Когда доберусь до этого города, первое, что я тут построю, это нормальную канаву с уклоном. А уже потом всё остальное.

Георгий встретил нас на пороге большого каменного дома и, завидев Веру, забыл обо всём на свете.

Он слетел с крыльца с прытью, какой от него никто не ожидал, сгрёб дочь в охапку и застыл, зажмурившись.

— Доченька. Вернулась, — бормотал он куда-то ей в макушку. — А я уж боялся, что забыла старика.

Вера неловко похлопывала его по широкой спине. Она всё так же его плохо помнила. Но что-то в ней всё же дрогнуло, то ли память тела, то ли просто живое тепло этих крепких отцовских рук, и глаза у неё подозрительно заблестели.

Меня Георгий тоже узнал. Облапил, оглядел, снова облапил.

— И ты тут! Вот уж не ожидал! — гудел он. — Ты её, значит, довёз и сам приехал. Ну заходите, заходите, гости дорогие. Сейчас стол накроем, такой, что ломиться будет!

Потом они обнялись с Владиславом.

— Знал бы, что так выйдет, не бросил бы тебя, дружище.

— А кто ж знал-то? — махнул рукой Георгий. — Главное, что сами целы, а что было, быльём поросло. Парней только жалко.

Стол и правда накрыли богатый. Слуги принялись уставлять его блюдами. Первыми принесли жареную птицу, соленья, закуски всякие. Георгий пообещал, что сейчас еще горячего принесут. По местным меркам пир на весь мир.

Владислав обошёл стол кругом, заложив руки за спину. Придирчиво оглядел каждое блюдо. Понюхал птицу. Поковырял пальцем птичий бок. И скорбно вздохнул.

— Георгий, — сказал он с бесконечной печалью в голосе, — дружище, обожди-ка ты стол заставлять.

Георгий опешил:

— Чем не угодил? Повара лучшие в городе!

— Вот именно, что лучшие в городе, — Владислав поднял палец. — А у нас тут, — он кивнул на меня, — лучший в Североземье. Чего ж мы будем это есть, когда вон он стоит? — Владислав повернулся ко мне и махнул рукой в сторону кухни с видом вельможи, отправляющего войско в бой.

— Ну что ж, Макс, воля таких гостей для меня закон. Тем более, что я и правда соскучился по твоей стряпне.

Я от такого поворота аж застыл. Вообще-то, надеялся хоть чуть-чуть передохнуть.