— Макс, есть охота, — прогудел Владислав. — Иди готовь. Негоже тебе чужую стряпню жевать, когда ты сам кого хочешь за пояс заткнёшь.
Я только хмыкнул. Вот зараза! Привык к моим харчам, теперь командует.
— Да я вроде как в гостях, — заметил я. — Гостю готовить не положено.
— Тебе положено, — отрезал Владислав. — Ты не гость. Ты достояние.
Спорить было бесполезно. Да и, чего греха таить, самому хотелось. Руки давно чесались приготовить что-то на нормальной большой кухне.
Георгиевы повара, оттеснённые от печей, сперва глядели на меня волками. А через полчаса уже заглядывали через плечо, забыв про обиду, и тихо охали, когда я пускал в ход свой арсенал, накопленный в голове. Да и приправы, привезённые мной, они так и пожирали взглядами. Я не выпендривался. Просто сделал то, что умею: мясо, от которого текут слюни, подливу с кислинкой и дымком, от которой можно потерять сознание, и на сладкое печёные яблоки с мёдом и той самой чи-аньской корицей, которые заставляют воспарить в небеса. Мелочь по сути.
Но это была только первая партия. Кухня у Георгия была богатая на запасы, а я изголодался по настоящей кухне, и взялся за рыбу. Тут была стерлядь, щука и осётр. Ну сейчас я им устрою…
То и дело из-за моей спины слышались вздохи поваров: «А так разве можно?».
Так нужно! Только я не комментировал.
Поставил выпекаться рыбу, замариновал перепёлок и, раздав указания поварам, отправился в зал с первой партией.
Когда я вынес всё это в залу, за столом стало тихо.
А потом Георгий попробовал, зажмурился и застонал.
— Это что ж такое? — простонал он с набитым ртом. — Да я такого отродясь… Вера! Вера, ты пробовала⁈ Да за такое и состояние отдать не жалко!
Он ел и причитал, ел и причитал. И так это было искренне, так по-детски жадно, что я поймал себя на глупой гордой улыбке. Ради вот таких рож, в общем-то, я когда-то и пошёл в своё ремесло. Ещё в той, прошлой жизни.
Слух о том, что у Георгия объявился чудо-повар, разлетелся по Белогорью до того, как мы доели.
Под вечер в дом пожаловал важный гость. Дородный боярин Евстигнеев. В шубе да в шапке с меховой опушкой, из тех, кто привык, что перед ним расступаются. Следом за ним еще пара гостей чуть менее важных, но не менее гордых.
Евстигнеев прошёл в залу, повёл носом на остатки моей стряпни и прищурился.
— Так это правда? — пробасил он. — Не тот ли это повар, о котором нынче весь край судачит? Про которого бард по трактам поёт? Чудо-суп, дева, рогатень одной рукой, то да сё.
Я насторожился.
— Какой ещё бард?
— Как какой! — Боярин всплеснул руками. — Да тут в кабаке на нижней улице один такой с лютней сидит третий день, опустошает винные запасы, и всё поёт, поёт. Про повара из глуши, что беду в счастье обратил. Пол-Белогорья уже наизусть выучило. Эй! — Он обернулся к слуге. — Сбегай-ка, приведи этого горе-музыканта. Пущай при хозяине споёт, а то заливает, может, почём зря.
Слуга умчался. А я уже всё понял, и внутри аж всё сжалось. Неужто мир настолько тесен?
Через четверть часа, когда бояре смели половину наготовленного и принесённого со второй партией, дверь распахнулась, и в залу, слегка пошатываясь, с неизменной лютней наперевес, ввалился Ратибор.
Всё такой же: тощий, патлатый, с хитрыми блестящими глазами и с ни разу не битой физиономией, потому что он от всех тумаков судьбы ловко уворачивался, да еще и с песней. Он обвёл залу мутным взглядом, зацепился за меня, моргнул раз, другой.
А потом его лицо расплылось в такой счастливой, такой искренней улыбке, что я и сам не выдержал, вскочил ему навстречу.
— Макс! — заорал он на весь дом и кинулся обниматься, забренчав лютней. — Братец! Сам приехал! Живой! Да песню про тебя весь край поёт, так всем полюбилась! Я так старейшиной стану и без всяких древних городов!
— Слыхал уже, — проворчал я, хлопая его по костлявой спине. — Ты про меня таких небылиц насочинял, что люди теперь приезжают лишь бы поглазеть.
— А чего? Всё по правде же было! — Ратибор отстранился, прижал руку к груди, оскорблённый в лучших чувствах. — Ну, почти всё. Я чуть приукрасил. Самую малость. Для рифмы, — Он понизил голос и заговорщицки оглянулся. — Слушай, а Марфа… Марфа не с тобой, нет? Не приехала?
— В Лесной сказке твоя Марфа, — успокоил я. — Платье, говорят, свадебное дошила.
Ратибора передёрнуло.
— Вот поэтому я и в Белогорье, — трагическим шёпотом сообщил он. — Чем дальше от её свадебного платья, тем крепче мой сон и чище моё искусство. Ты только не говори ей, где я. Бард должен быть вольным, как ветер, а не как собака на цепи.
Я вспомнил ту самую будку с вывеской «Сбежавший пустобрёх», которую Марфа в сердцах назвала в его честь, и едва не рассмеялся. Но рассказывать ему не стал.
А Ратибор уже настраивал лютню и сиял, предвкушая благодарную публику. И тут он грянул свою песню.
Жил-был однажды повар,
Любил готовить он,
И люди есть любили,
Лишь за его столом.
Однажды заглянула,
Беда в его окно,
Но тут же отвернулась,
Учуяв кое-что…
А он готовил чудо-суп,
Из рыб и трёх десятков круп,
Чей аромат и вкус так мил,
Что счастье людям приносил.
Беда отведать супа,
Желала, что нет сил,
И в деву обернулась
Тарелку попросив.
Отведав одну ложку,
Была поражена,
И повару сказала,
Твоя буду жена.
Собрались тогда люди,
Их новость привлекла,
Но каждый обнаружил —
Невеста ведь — Беда.
Но…
Но повар приготовил суп,
Из рыб и трёх десятков круп,
Тот аромат и вкус так мил,
Любому счастье приносил.
Голос у него был, надо отдать должное, чертовски хорош. Зала подхватывала припев, боярин топал ногой, Георгий утирал слезу. Вера едва сдерживала хохот.
А я стоял в сторонке и думал: вот ведь штука. В масштабах этого мира, он сделал почти невозможное. Моё имя катилось по Североземью впереди меня, из кабака в кабак, благодаря его голосу. Причём, задолго до того, как я сам добирался до тех мест со своей готовкой.
Лучшего маркетолога я бы и в своём мире не нанял.
Следующие дни я потратил с толком.
Пока Владислав вёл какие-то свои таинственные переговоры, я мотался по Белогорью и смотрел. Где тут и что. Где ходит народ, где торговые ряды, где пустуют хорошие углы на бойких перекрёстках. В голове сама собой складывалась карта: вот сюда поставить быструю раздачу, «поесть на ходу», для мастерового люда и приезжих. Вот тут, у площади, где гуляют люди побогаче, можно развернуть что посолиднее. Настоящую ресторацию. А вот здесь, рядом, сбить несколько точек в кучу, чтоб человек пришёл и выбирал: хочешь шаурму, хочешь пирог, хочешь горячего.
Я объяснял это Вере и Владиславу, и опять ловил себя на том, что сыплю словами, которых тут никто не знает. Фуд-корт. Проходимость. Единый стандарт. Владислав ни черта не понимал, но слушал жадно, кивал и потирал руки так, что, казалось, вот-вот огонь высечет.
— Сюда мы придём, — сказал я ему, стоя посреди шумной площади. — Обязательно придём. Но не сейчас. Сперва надо людей обучить. Иначе выйдет, что вывеска красивая, а внутри дырка от бублика.
— Голова, — уважительно сказал Владислав. — Ох, голова.
А на третий день он поймал меня за рукав, и в глазах у него прыгали знакомые хитрые черти.
— Так, Макс. Нынче гость будет. Важный, — Он прямо раздувался от предвкушения. — Сюрприз тебе. Веди себя прилично и не вздумай дерзить, понял?
— Какой ещё гость?
— Увидишь. Только приготовь сегодня что-нибудь особенное. Так, чтобы даже я удивился.
Гость прибыл под вечер, да так что округа на уши поднялась. Сперва въехала охрана, три дюжины конных, все как на подбор, в одинаковых плащах, при хорошем оружии. Потом слуги. Потом богатая крытая повозка.
